Глава 14 · Первая ночь

Весь день я проходила как в тумане.

Странное, пугающее и одновременно пьянящее состояние, когда реальность распадается на атомы, а потом собирается заново, но уже в другом порядке. После вчерашнего… после того, как его губы прижались к моим в полумраке гостиной… мир не просто перевернулся. Он взорвался, разлетелся на миллион осколков, и каждый осколок отражал его — Алана.

Я смотрела на него и не могла поверить. Этот самоуверенный, наглый, невыносимый мужчина с вечной насмешкой в глазах, который появился в моей жизни как ураган, перевернул все мои представления о себе, о магии, о любви, — теперь был моим. Почти моим. Мы не обсуждали, что между нами произошло. Слова казались лишними. Мы просто были рядом весь день. Он лежал на диване, укрытый пледом, я сидела рядом, подобрав под себя ноги. Мы пили чай с травами, который я заварила по бабушкиному рецепту, смотрели на сад, где дождь тихо шептался с листьями, и молчали.

И в этом молчании было больше смысла, чем в любых громких признаниях.

К вечеру он резко сел, откинув плед. Его движения, еще утром скованные болью, снова обрели ту хищную грацию, от которой у меня всегда перехватывало дыхание.

— Я чувствую себя нормально, — объявил он, и в его голосе прорезались прежние командные нотки. — Магия восстановилась. Пятно почти исчезло.

Я не верила. Вскочила, чтобы уложить его обратно, но он перехватил мои руки. Кожа к коже — и я почувствовала. Тепло. Силу. Жизнь, которая бурлила в нем с новой, неведомой прежде мощью. Он действительно выглядел лучше. Цвет лица вернулся, глаза блестели тем особенным, озорным блеском, который я так любила и так боялась признать.

За ужином он снова начал шутить. Подливал мне чай, комментировал мои бутерброды с такой серьезностью, будто они были главным блюдом ресторана с тремя звездами Мишлен.

— Ты сегодня какая-то тихая, — заметил он, отставляя чашку. Его взгляд скользнул по моему лицу, изучая, сканируя, считывая.

— Думаю много, — ответила я, крутя в пальцах край скатерти.

— О чем? — В его голосе не было давления, только мягкое, почти невесомое любопытство. И еще — надежда, которую он тщательно прятал.

Я подняла на него глаза. Он сидел напротив, в своей любимой серой рубашке с закатанными рукавами, открывающими сильные предплечья. Свет свечей танцевал на его скулах, на ямочке под нижней губой. Он смотрел на меня так, что у меня внутри все переворачивалось, сжималось в тугой узел, а потом распускалось сотней огней.

— О нас, — сказала я честно. Воздух между нами, казалось, загустел. Слова падали в него как камни в воду, расходясь кругами.

— И к какому выводу пришла? — Он не сводил с меня глаз.

— Ни к какому. — Я горько усмехнулась, запустив пальцы в волосы. — Я запуталась, Алан. Вчера ты был на грани жизни и смерти, сегодня ты строишь мне глазки за ужином. Я не понимаю, что из этого — правда, а что — последствия стресса. Для нас обоих.

Он медленно встал. Обошел стол. Я чувствовала его приближение каждой клеткой — тепло его тела, запах морозного воздуха и древесины, который, казалось, въелся в его кожу. Он протянул мне руку, ладонью вверх, открытым жестом.

— Пойдем.

— Куда? — спросила я, глядя на его ладонь.

— Разбираться. — В его голосе было столько уверенности, что я, сама не заметив как, вложила свою руку в его.

Он не повел меня, а повел за собой. Каждый шаг по лестнице на второй этаж отдавался у меня в висках пульсом. У двери моей комнаты, той самой, с бабушкиной кроватью и старыми кристаллами на стенах, он остановился. Развернул меня к себе.

Я смотрела в его глаза, в которых отражался свет уличного фонаря, и видела там что-то огромное, почти непереносимое.

— Ольга, — сказал он, и мое имя в его устах прозвучало как заклинание. Серьезно, без тени обычной насмешки. — Я не хочу, чтобы ты думала, что это происходит из-за раны. Или из-за стресса. Или из-за того, что я тебе благодарен.

— А почему? — выдохнула я, чувствуя, как его пальцы сжимают мои чуть крепче.

— Потому что я хочу этого. — Он говорил медленно, вкладывая в каждое слово всю тяжесть двухсот лет одиночества. — Хочу тебя. Хочу просыпаться и видеть твое лицо. Хочу слушать твои споры о том, как правильно заваривать мяту. Хочу злить тебя, чтобы ты сверкала глазами. Хочу быть с тобой. Не сегодня, не завтра, а всегда.

Он замолчал. Его кадык дернулся.

— Если ты готова — я здесь. Если нет — я уйду и подожду. Я умею ждать. Я ждал двести лет, чтобы встретить тебя. Подожду и еще, сколько понадобится.

Я смотрела на него и понимала одну простую, оглушительную вещь: я не хочу ждать. Не хочу больше ни секунды, ни мгновения. Вся моя жизнь до этого момента была ожиданием. Ожиданием чуда, которого все не случалось. А теперь чудо стояло передо мной, сжимая мои руки и боясь сделать лишний шаг.

— Не уходи, — сказала я.

И потянула его за руку в комнату.

Алан

Ее комната пахла ею.

Это было самое удивительное и самое разрушительное ощущение. Не лавандой из сада, не травами, развешанными у окна, не старым деревом. А ею. Чистым, прозрачным, будоражащим запахом женщины, которую ты хочешь больше жизни.

Она стояла передо мной, закусив губу так сильно, что на коже выступила белая полоска. Смотрела исподлобья — в этом взгляде была смесь отчаянной решимости и девичьего смущения. Смешная. Прекрасная. Моя.

Я дал себе секунду, чтобы запомнить это. Свет, падающий на ее волосы, родинку над ключицей, дрожащие ресницы. Запечатлеть в памяти, чтобы потом, если случится самое страшное, это воспоминание грело меня изнутри.

— Ты уверена? — спросил я в последний раз. Голос сел, превратился в хрип.

Она сделала шаг вперед, и я почувствовал жар ее тела.

— Если ты сейчас спросишь это еще раз, — сказала она, и в голосе зазвенел металл, — я тебя убью. У меня был тяжелый день. И вообще, если ты будешь так много говорить, я передумаю.

Я рассмеялся. Не смог сдержаться. Этот смех шел из самой глубины, из того места, где двести лет была только пустота, а теперь вдруг распустился цветок.

— Как скажешь, госпожа соседка.

Я шагнул к ней, взял за подбородок, приподнял ее лицо. Кожа под моими пальцами была горячей, бархатистой. Она вздрогнула, но не отстранилась.

Поцелуй начался как вчерашний — жадный, голодный, полный напряжения, которое копилось неделями. Я хотел взять ее, проглотить, сделать частью себя. Но потом она выдохнула мне в губы — этот выдох, теплый и сладкий, — и что-то во мне переломилось. Животная спешка ушла, сменившись чем-то более глубоким. Медленным. Интимным.

Я провел руками по ее спине, чувствуя каждый позвонок, каждое ребро, притягивая ближе, пока между нами не осталось воздуха. Она была такой маленькой в моих руках. Хрупкой, как стебель папоротника. И такой сильной, что я преклонялся перед этой силой.

— Алан, — прошептала она, когда я начал целовать ее шею, спускаясь к ключице, к тому месту, где бешено бился пульс. — Ты уверен, что тебе можно? Ты ранен.

— Забудь о ране, — прорычал я, чувствуя, как магия начинает пульсировать под кожей, требуя выхода. — Я сейчас умру, если не…

— Не смей умирать, — перебила она, и в ее голосе прозвучало столько ярости, что я невольно улыбнулся. — Я тебе уже говорила. Мне надоело тебя спасать.

— Тогда не отвлекай. — Я подхватил ее на руки, легко, будто она весила не больше пуха.

Она пискнула — смешно и трогательно — и тут же обхватила меня ногами за талию, прижимаясь всем телом. Я понес ее к кровати. К той самой старинной кровати, которую она нашла в комнате Агаты. С балдахином, резными ножками и, как выяснилось, с характером.

Я опустил ее на покрывало, навис сверху, опираясь на руки, чтобы не раздавить. Ее волосы разметались по подушке, глаза блестели в полумраке, губы припухли от поцелуев. Она смотрела на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько доверия, что у меня перехватило горло.

В этот момент кровать издала жалобный, протяжный скрип.

Мы замерли. Я замер. Она замерла. Тишина звенела.

— Она выдержит? — спросила Ольга, и уголки ее губ дернулись вверх.

Я сделал вид, что оцениваю конструкцию с видом профессионального плотника.

— Двести лет стояла, — уверенно заявил я. — Выдержит.

Я наклонился, чтобы поцеловать ее снова, и в этот момент из кончиков моих пальцев вырвалась искра. Магическая. Маленькая, золотая, непослушная. Она проскочила между нами, сверкнула в воздухе и чиркнула по фитилю свечи на тумбочке. Свеча зажглась ровным, спокойным пламенем.

— Ой, — сказала Ольга. В ее глазах плескалось изумление пополам с весельем.

— Прости, — пробормотал я, чувствуя, как жар стыда заливает лицо. Я — маг, проживший двести лет, — не мог контролировать собственную силу в самый неподходящий момент. — Это от волнения. Магия иногда…

— Искрит? — Она улыбнулась уже открыто, и от этой улыбки мне захотелось свернуть горы. — У тебя тоже?

— У меня никогда так не было, — признался я, не в силах отвести от нее взгляд.

Она потянулась ко мне, обвила руками мою шею, пальцами зарылась в волосы на затылке. Ее близость была опьяняющей.

— Значит, я особенная? — прошептала она, касаясь губами моего уха.

— Самая особенная, — выдохнул я. — Во всех мирах. Во всех временах.

Я поцеловал ее, и на этот раз магия вела себя сносно. Почти.

Ольга

Его руки были везде.

Я не могла уследить за ними — они скользили по моим волосам, по спине, по бедрам, оставляя за собой дорожки огня. Он раздевал меня медленно, словно боялся сломать, словно я была не женщиной, а самым драгоценным, самым хрупким артефактом в его коллекции. Каждая пуговица, каждая застежка превращались в ритуал.

А я не хотела ритуалов. Я хотела, чтобы он перестал бояться. Хотела чувствовать его всего — без брони, без насмешек, без двухсотлетней выдержки.

— Быстрее, — прошептала я, потянув его за ворот рубашки.

— Не торопись, — ответил он, перехватывая мои руки и прижимая их к подушке над моей головой. Его голос был низким, хриплым, и от этого звука у меня подкашивались колени — даже лежа. — Я ждал двести лет. Я хочу запомнить каждую секунду.

Он целовал каждый сантиметр моей кожи. Шею, ключицы, ложбинку между грудью, живот. Медленно, благоговейно, будто читал молитву. Я таяла. Сходила с ума. Забывала, как дышать, как думать, как называть себя.

— Алан… — выдохнула я, когда его губы нашли изгиб моей шеи, то самое место, от которого темнело в глазах.

— Я здесь, — ответил он, и в этом шепоте было обещание. — Я никуда не уйду.

А потом мы стали единым целым.

И мир взорвался.

Я не могу описать это иначе. Не фигурально, не метафорически — буквально. Вокруг нас вспыхнули тысячи золотых искр. Его магия, которую он так долго сдерживал, которую прятал под слоями самоиронии и отстраненности, вырвалась наружу. Она закружилась вокруг кровати огненным смерчем, подняла в воздух покрывало, заставила звенеть кристаллы на стенах. В комнате запахло озоном и розами — странное, невероятное сочетание.

— Алан! — закричала я, не понимая, от чего больше кружится голова — от страха, от восторга или от того, что его руки делали с моим телом.

— Я… сейчас… — Он попытался взять себя в руки, я видела, как он сжал челюсти, пытаясь обуздать силу. Но ничего не выходило. Искры летали вокруг нас, зажигая все свечи в комнате, заставляя светиться кристаллы на стенах.

— Это… это нормально? — Я обхватила его лицо ладонями, заставляя посмотреть на меня.

— Это невероятно, — ответил он, и в его глазах плескалась такая бездна чувств, что я утонула в ней без остатка. — Ты невероятна.

Искры начали медленно опадать. Они кружились в воздухе, как золотая метель, и гасли, касаясь нашей кожи. Мы остались вдвоем в полумраке, тяжело дыша, глядя друг на друга.

Я чувствовала, как бешено колотится его сердце. Или это мое? Или мы стучали в унисон?

— Кажется, я сломал твою кровать, — сказал он виновато.

Я прислушалась к своим ощущениям. Кровать действительно издавала жалобные, предсмертные звуки. Одна ножка, кажется, уже оторвалась от пола, и конструкция медленно, но верно кренилась набок.

— Она унаследована от прабабки, — усмехнулась я, чувствуя, как напряжение отпускает и на смену ему приходит что-то теплое, пузырящееся. — Наверное, не рассчитана на магические… нагрузки.

— Иди ко мне. — Он перекатился, увлекая меня за собой, и мы рухнули на пол, успев прихватить с собой покрывало.

Сзади раздался грохот — кровать просела окончательно, балдахин рухнул, погребая под собой остатки конструкции. Мы оказались в ловушке из кружев, одеял и старого дерева.

Я засмеялась.

Не могла остановиться. Смеялась, уткнувшись ему в грудь, смеялась так, что заболел живот, что потекли слезы. Смеялась от счастья, от облегчения, от того, что этот невозможный, невероятный момент стал еще более невозможным и невероятным.

— Что смешного? — спросил Алан, выбираясь из-под балдахина. Его волосы растрепались, в них запутались кружева, и он выглядел не как грозный древний маг, а как мальчишка, только что сбежавший с урока.

— Все! — Я вытирала слезы, которые текли градом. — Ты, я, кровать, искры! Мы как герои дешевого любовного романа!

— Дешевого? — Он приподнял бровь, и в его глазах загорелся знакомый озорной огонь. — Я бы сказал, очень дорогого. С высокобюджетными спецэффектами.

— О, прости, конечно, — я шмыгнула носом, пытаясь унять смех. — С магическими спецэффектами. С голливудским размахом.

— Вот так-то лучше. — Он накрыл меня собой, улыбаясь. Глаза его блестели в темноте, и в них не было ничего, кроме счастья. — Спецэффекты — это от любви, — сказал он тихо. — Магия так реагирует, когда маг… счастлив.

Я замерла. Смех утих, уступая место чему-то огромному, наполняющему каждую клеточку.

— Ты счастлив? — спросила я, вглядываясь в его лицо.

— Счастливее, чем за двести лет, — ответил он, и в его словах не было ни капли преувеличения. — Это ты на меня так действуешь. Ты — мое заклинание, моя магия, мое все.

Он поцеловал меня. Нежно, медленно, и мир снова закружился в золотых искрах.

Алан

Мы лежали на полу, укрытые одним одеялом на двоих, и смотрели в потолок, где все еще кружились остатки моей магии. Она переливалась, рассыпалась, собиралась в новые узоры, будто не хотела успокаиваться.

— Красиво, — сказала она.

— Ты красивая, — ответил я, глядя на профиль ее лица, освещенный отблесками свечей.

— Нет, я про искры.

— И про них тоже, — не сдавался я.

Она толкнула меня локтем, но без злости, скорее ласково. Я поймал ее руку, переплел наши пальцы. Ее ладонь была такой маленькой в моей.

— Алан, — позвала она через минуту.

— М?

— Это были лучшие часы в моей жизни.

Я приподнялся на локте, посмотрел на нее. Она не шутила. В ее глазах было спокойное, уверенное знание. Я почувствовал, как по спине пробежала волна тепла — не магического, человеческого. Мужского.

— Правда?

— Правда. — Она улыбнулась. — Даже со сломанной кроватью. Особенно со сломанной кроватью.

Я наклонился, поцеловал ее в лоб. В висок. В ямочку над верхней губой.

— Это были лучшие часы в моей жизни. — Я говорил тихо, чтобы она поняла: это не комплимент, это констатация факта. — Несмотря на двести лет практики.

Ее брови взлетели вверх.

— Двести лет⁈ — Она села, придерживая одеяло на груди, и уставилась на меня с таким видом, будто я только что признался в массовых убийствах. — То есть до меня у тебя были женщины?

Я понял, что сморозил глупость. Такую глупость, что любой маг первого уровня закатил бы глаза.

— Были. — Я сел рядом, натягивая одеяло на плечи, чтобы говорить серьезно. — Но это было… не так.

— А как? — В ее голосе звучало любопытство, но я чувствовал под ним неуверенность. Она ревновала. К призракам двухсотлетней давности. И от этого мне захотелось рассмеяться от счастья.

— Как учеба, — сказал я, подбирая слова. — Как тренировка. Чтобы потом, когда придешь ты, я знал, что делать.

Она смотрела на меня с недоверием. Потом на ее лице появилось странное выражение — смесь возмущения и восхищения.

— Ты хочешь сказать, что все эти века… ты… тренировался? Для меня?

— Звучит ужасно, — признал я. — Но да. В каком-то смысле. Я искал тебя, Ольга. И когда нашел, я хотел быть готовым.

Она смотрела на меня долго. Очень долго. А потом рассмеялась — тем смехом, который я хотел слушать вечность.

— Ты невозможный.

— Это ты невозможная, — возразил я. — Ты появилась в моем доме, сломала все мои магические ловушки, украла мое сердце и теперь обвиняешь меня в том, что я ждал тебя двести лет.

— Я ничего не крала! — возмутилась она.

— Украла. И не отдам.

Я притянул ее к себе, укладывая на грудь. Она не сопротивлялась. Прижалась щекой к тому месту, где билось мое сердце, и я чувствовал ее дыхание, ее тепло, ее жизнь.

Мы лежали, переплетясь, и я понимал, что могу лежать так вечность. Ее запах, ее кожа, ее тихое дыхание — все это было моим. И я был ее. Полностью. Без остатка.

— Что теперь будет? — спросила она.

— С кроватью? — уточнил я.

— С нами. — Она подняла голову, встретилась со мной взглядом.

Я помолчал. Собрал в кулак всю серьезность, на которую был способен.

— Теперь мы вместе, — сказал я, и каждое слово было клятвой. — Против Ксавьера, против всего мира, против всех, кто попытается нас разлучить. Ты — моя. Я — твой. Дом — наш.

— Звучит как приговор.

— Звучит как обещание. — Я взял ее руку, поднес к губам, поцеловал каждый палец. — Я не оставлю тебя, Ольга. Никогда. Что бы ни случилось.

Она повернулась, поцеловала меня в уголок губ. Мягко, невесомо.

— Принимается.

Ольга

Утро пришло неожиданно.

Я открыла глаза и первое, что увидела — его. Спящего. Рядом. На полу, под балдахином, который мы так и не разобрали. Утренний свет пробивался сквозь кружево, падал на его лицо золотистыми бликами, делая черты мягче, убирая ту вечную насмешливую складку у рта. Он выглядел… молодым. Уязвимым. Своим.

Я смотрела и не могла насмотреться.

Его ресницы дрогнули.

— На что смотришь? — спросил он, не открывая глаз. Голос был хриплым со сна, и от этого хрипа у меня внутри все сжалось.

— На тебя.

— Нравится?

— Очень.

Он открыл глаза. В них не было утренней мути — только ясность и тепло. Он улыбнулся — той улыбкой, которую, наверное, никому не дарил до меня. Потянулся, притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его шею, вдыхая запах, который теперь казался домом.

— Доброе утро, соседка.

— Доброе утро, сосед.

Мы лежали, обнявшись. Я слушала его сердце — ровное, спокойное, сильное. И чувствовала, что все правильно. Что этот дом, этот мир, этот невозможный мужчина — все это мое. Мое по праву. По судьбе. По любви.

— Алан, — сказала я, заметив движение на периферии.

— М?

— Твоя магия опять искрит.

Я показала на его пальцы, которые лежали у меня на плече. На кончиках действительно плясали маленькие золотые огоньки. Они переливались, перетекали друг в друга, рассыпались искрами и снова собирались.

— Это ты виновата, — сказал он, и в голосе не было ни капли сожаления. — Ты на меня так действуешь.

— Может, это у нас теперь всегда так будет? — Я коснулась его руки, и искры перекинулись на мои пальцы, но не обожгли — они были теплыми, живыми.

— Надеюсь, — ответил он серьезно. — Я хочу, чтобы ты видела это всегда. Чтобы знала: каждый раз, когда я смотрю на тебя, во мне загорается магия. И она не гаснет. Никогда.

Я поцеловала его.

Искры вспыхнули ярче — сотнями, тысячами золотых огней, которые закружились вокруг нас, поднимаясь к потолку, освещая комнату, заставляя кристаллы петь.

А сломанная кровать жалобно скрипнула в последний раз и окончательно развалилась. Ножка откатилась к стене, матрац рухнул на пол, и облако вековой пыли взметнулось в воздух.

Мы рассмеялись. Одновременно. Не разжимая объятий.

— Придется купить новую, — сказала я, вытирая слезы, выступившие от смеха.

— Или спать в моей, — предложил Алан. В его голосе слышалась та самая самоуверенность, которая когда-то меня бесила, а теперь казалась самой очаровательной чертой на свете.

— Это предложение? — прищурилась я.

— Это план на будущее. — Он поцеловал меня в макушку. — Долгосрочный. С перспективой.

Я уткнулась ему в грудь. Слушала, как бьется его сердце. Ровно. Спокойно. Сильно.

План мне нравился.

За окном разгорался новый день. Солнце поднималось над садом, заливая комнату светом. Искры магии медленно гасли, оседая на нас золотой пыльцой.

Мы лежали на полу среди обломков старинной кровати, под балдахином, который стал нашим первым общим домом в этом доме, и я знала: что бы ни случилось, кем бы ни был Ксавьер, какие бы испытания ни ждали впереди — этот момент останется с нами навсегда.

Потому что настоящая магия — не в искрах и заклинаниях.

Настоящая магия — в том, чтобы найти того, кто делает тебя живым. Даже спустя двести лет.

— Алан, — сказала я, уже засыпая в его руках.

— М?

— Спасибо, что ждал.

Он обнял меня крепче. Поцеловал в висок.

— Спасибо, что пришла.

И золотые искры, последние, самые яркие, вспыхнули между нами, замирая в воздухе маленькими солнцами.

Наша история только начиналась.