Глава 15 · Утро нового дня

Я проснулась от тепла.

Это было не то тепло, что льется сквозь оконное стекло вместе с солнечными лучами, и не то, что рождается от потрескивания дров в камине. Это было живое тепло. Оно исходило от тела, прижатого к моей спине, от ладони, тяжело и уверенно лежащей на моем животе, от дыхания, которое мерно щекотало волосы на затылке.

Алан спал. Я чувствовала это по размеренному ритму его груди, по тому, как расслаблены пальцы, сомкнутые у меня на талии. Мы были в его кровати. Моя — та, что стояла в гостевой, — окончательно рухнула прошлой ночью, не выдержав наших с ним порывов. Он тогда, не говоря ни слова, просто подхватил меня на руки, перешагнул через обломки деревянного царского ложа и перенес сюда, в свою спальню. Как будто это было самым естественным поступком в мире. Как будто у нас всегда было одно место для сна.

Я лежала неподвижно, боясь даже дышать полной грудью, чтобы не нарушить его покой. Повернув голову на подушке, я смотрела на него. Утренний свет, пробивающийся сквозь тяжелые бархатные шторы, падал на его лицо, стирая черты сурового бессмертного мага. Здесь, в этой золотистой полутьме, он был просто мужчиной. Уставшим. Спокойным. Счастливым? Моим?

Моим ли?

Мысль пришла не постепенно, не как сомнение, а как физический удар. Короткий, резкий, под дых. Я перестала дышать. Мое сердце, которое еще секунду назад размеренно отбивало такт в унисон с его сердцем, сбилось с ритма и заколотилось где-то в горле.

А что дальше?

Паника накрыла меня липкой, холодной волной. Я здесь временно. Я всегда знала это, но сейчас, в тишине утра, эта истина стояла передо мной во весь рост. Прабабка отправила меня сюда, в этот мир, залитый магией и тенями прошлого, но не навсегда же. Там, на Земле, меня ждет жизнь. Серая, скучная, но моя. Квартира с незаконченным ремонтом. Начальница, которая вечно требует отчеты. Документы, счет в банке, обязательства, от которых нельзя просто так взять и отказаться. Я не могу исчезнуть. Не могу остаться здесь навсегда, как Алан.

А он… Он прожил здесь двести лет. Двести лет он выстраивал вокруг себя стены, никого не подпускал ближе, чем на расстояние заклинания. Его репутация отшельника и бессердечного мага гремела по всему княжеству. А теперь — я. Но что, если для него это просто вспышка? Что, если он очнется сегодня, посмотрит на меня и поймет, что ошибся? Что я — не та, кого он ждал? Что я — просто очередная «игрушка», как с противной усмешкой бросил тот инспектор в таверне?

Тело действовало быстрее разума. Осторожно, плавно, я выскользнула из его объятий, как вода сквозь пальцы. Замерла на секунду, глядя, не проснулся ли он. Нет. Он лишь нахмурился во сне, словно почувствовал пустоту, и его рука инстинктивно дернулась, ища меня.

Я села на край кровати, обхватив колени руками. Простыня сползла, открывая плечи, но мне было не до того. Я смотрела на спящего мужчину и чувствовала, как внутри меня разрастается холод. Я люблю его. Это осознание пришло не вчера на балу и не в тишине спальни. Оно пришло, когда я тащила его, раненого, окровавленного, через проклятый лес, моля всех богов, которых не знала, чтобы он только дышал. Но любовь — это не гарантия. Это не договор, не чек, который можно обналичить. Мои прошлые отношения научили меня этому железному правилу. Можно любить до безумия, растворяться в человеке, а потом проснуться однажды утром и услышать: «Ты слишком много хочешь». Можно верить, строить планы, а потом быть преданной теми, кому доверяла.

Я не вынесу этого снова. Лучше уйти первой. Уйти тихо, без скандалов, без унизительных просьб «останься». Просто взять и исчезнуть, оставив за собой право на гордость.

Я встала, стараясь ступать бесшумно. Моя футболка нашлась на полу, и я покраснела, даже в этом состоянии паники покраснела, вспомнив, как она там оказалась. Натянула ее через голову и выскользнула из комнаты, притворив за собой дверь.

На кухне было прохладно. Я налила себе кружку воды из кувшина, стоящего на столе, и прислонилась лбом к холодному оконному стеклу. Сад за окном был прекрасен в утреннем свете: капли росы сверкали на листьях, птицы заливались в кустах сирени. Но я ничего этого не видела. Перед глазами стояло другое: как с грохотом захлопнулась дверь в прошлый раз. Холодный голос бывшего: «Ты меня душишь». И равнодушное лицо подруги, которая потом сделала вид, что ничего не случилось.

— Ты чего не спишь?

Я вздрогнула так сильно, что расплескала воду из кружки. Алан стоял в дверном проеме кухни. На нем были только свободные штаны, низко сидящие на бедрах. Он был сонный, взъерошенный, с темными провалами глаз, которые сразу же нашли меня и сузились, заметив мое состояние.

— Не хотелось, — ответила я, быстро отворачиваясь обратно к окну. Голос прозвучал глухо, чуждо даже для меня самой.

Он молчал несколько секунд. Я слышала, как скрипнули половицы под его шагами, и вдруг его руки легли мне на плечи. Теплые, уверенные. Он развернул меня к себе, но я упорно смотрела в сторону, на дверцу печи, на полку с травами, куда угодно, только не в его глаза.

— Ольга, посмотри на меня, — попросил он тихо. В его голосе уже не было сонной хрипотцы. Только настороженность и тревога.

— Я смотрю на сад, — пробормотала я. — Он красивый сегодня.

— Ольга. — Он взял меня за подбородок, мягко, но непреклонно заставил поднять голову. — Что случилось? Я проснулся, протянул руку, а тебя нет. Я испугался. Я обыскал весь дом, прежде чем догадался зайти сюда.

— Не надо за меня бояться, — буркнула я, чувствуя, как горят щеки. — Я просто решила попить воды. Все в порядке.

— Ты дрожишь. — Он провел ладонями вниз по моим рукам, сжимая их, словно пытаясь согреть. — Твои руки — как лед. И это не из-за утра. Что не так?

Я дернула плечом, пытаясь сбросить его руки, но он только усилил хватку, притягивая меня ближе. Я уперлась ладонями ему в грудь, создавая дистанцию. Грудь была горячей, сердце под ладонью билось ровно и сильно, и от этого мне становилось только больнее.

— Все так, Алан. — Я наконец заставила себя посмотреть ему в лицо. — Просто… давай не будем делать из того, что произошло, что-то большее, чем это есть на самом деле.

Его лицо изменилось мгновенно. Словно кто-то задул свечу у него за глазами. Руки на моих плечах замерли, пальцы впились в кожу сильнее, но он, кажется, даже не осознавал этого.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он. Голос стал ровным, как струна перед тем, как лопнуть.

— Ну… — Я сглотнула, чувствуя, как каждое слово давит на горло, но остановиться уже не могла. — Это был хороший вечер. Правда. Даже… очень хороший. Но я понимаю, что я здесь временно. У меня своя жизнь. Там. А ты — маг. У тебя дела, исследования, твоя война с князем. У тебя своя жизнь. Здесь. Мы просто… помогли друг другу. Снять напряжение. Снять стресс. Это нормально. У взрослых людей такое бывает. Никто никому ничего не должен.

Он молчал. Смотрел на меня так, будто видел впервые. В его взгляде не было злости. Там была такая глубокая, такая неподдельная боль, что у меня перехватило дыхание. Но я уже начала эту игру, и теперь мне нужно было доиграть партию до конца. Чтобы он не успел сказать то, что разобьет меня окончательно.

— Ты это серьезно? — Его голос дрогнул на последнем слове, но он взял себя в руки. Я видела, как напряглись желваки на его скулах, как побелели костяшки пальцев, которые он сжал в кулаки, опуская руки.

— Да. — Я отступила на шаг, освобождаясь от его присутствия, от его запаха, от его тепла, которое сводило с ума. Отошла к столу и схватилась за спинку стула, как за спасательный круг. — Я просто не хочу, чтобы ты думал, что я теперь буду ходить за тобой хвостом. Липнуть, требовать внимания, закатывать сцены. Я не из таких. Я самодостаточная. Я справлюсь.

— Самодостаточная, — повторил он медленно, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. Губы его искривились в горькой усмешке. — Понятно.

Он развернулся и вышел. Не хлопнул дверью. Не обернулся. Просто ушел, оставив за собой тишину, которая была громче любого крика.

Я стояла, вцепившись в деревянную спинку стула, пока пальцы не заболели. Потом села, уронила голову на руки и замерла. Молодец, Ольга. Отличная работа. Ты сказала именно то, что хотела. Ты защитила себя. Ты сделала так, что он не успел тебя бросить. Ты бросила первой.

Тогда почему внутри такая пустота? Почему хочется выть от этой самой «самодостаточности»?

Я просидела так, наверное, вечность. Время в доме мага текло иначе, но сейчас оно остановилось вовсе. Я прокручивала в голове каждое свое слово, каждую его интонацию. А что, если для него это и правда было просто «снятием напряжения»? Что, если мое отстранение стало для него облегчением? Что, если он сейчас сидит в лаборатории и вздыхает с чувством выполненного долга?

Мне стало душно. Я встала, подошла к окну, распахнула его настежь, впуская утреннюю прохладу. Но легче не стало.

Где-то в глубине дома тихо хлопнула дверь. Та, что вела в подвал. В лабораторию. Он закрылся там. Один.

Как всегда. Как последние двести лет.

Я закрыла глаза, прислонившись лбом к косяку. И тут…

Тук.

Что-то ткнуло меня в бок. Я открыла глаза и уставилась на швабру. Ту самую, что выла по ночам, пока Алан не наложил на нее заглушающее заклинание. Ту, что вчера в припадке энтузиазма помогала мне перемешивать зелья, едва не подпалив мне волосы.

— Отстань, — сказала я хрипло.

Швабра не отстала. Она ткнула меня еще раз, настойчивее, а потом развернулась и древком указала в сторону коридора. В сторону подвала.

— Не пойду, — отрезала я.

Швабра издала возмущенный писк — тонкий, похожий на свист закипающего чайника. Подлетела к столу и с размаху сбросила на пол деревянную чашку. Та с грохотом покатилась по половицам, но, к счастью, не разбилась.

— Ты с ума сошла⁈ — Я вскочила. — Алан услышит!

Швабра замерла, потом медленно, почти театрально, снова указала на коридор. А затем совершила движение, которое я могла истолковать только как: «Ты дура. Идиота кусок. Иди к нему».

— Я не дура, — сказала я обиженно, хотя голос предательски дрогнул.

Швабра посмотрела на меня. Я готова была поклясться всеми святыми Земли и всеми духами этого мира, что у нее, у обычной швабры, было сейчас выражение лица. И выражение это было красноречивее всяких слов: «Дура. Дура. Идиотка. Срочно бегом исправлять».

И тут меня пробило.

Я вспомнила его лицо, когда он сказал «понятно». Не злость. Не облегчение. Боль. Такую боль, как будто я вонзила ему нож в грудь и провернула. Он ушел в лабораторию. В свое добровольное подземелье. Один. Снова один. Как после того, как он потерял всех, кого любил. Как после двухсот лет, в которые он никого не пускал. И я, единственная, кого он впустил, только что захлопнула дверь перед его носом.

— Ох, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ох, черт.

Я сорвалась с места. Швабра довольно подпрыгнула на месте, издав ликующий скрип, и умчалась куда-то в сторону столовой.

Я бежала по коридору, слетела по ступеням в подвал, не чувствуя под собой ног. Дверь в лабораторию была закрыта. Из-под нее не пробивалось ни звука.

Я постучала. Сначала тихо, потом сильнее.

— Алан?

Тишина. Тяжелая, непроницаемая.

— Алан, открой, пожалуйста. — Мой голос сорвался. Я прижалась лбом к холодной древесине. — Пожалуйста. Я знаю, ты слышишь.

Молчание.

Я закрыла глаза. Сглотнула. Слова рвались наружу, неправильные, путаные, но такие настоящие.

— Я дура, — сказала я в щель между дверью и косяком. Громко, чтобы он точно слышал. — Я испугалась. Я всегда боюсь, когда… когда происходит что-то настоящее. Потому что в прошлый раз все настоящее в моей жизни разбивалось. Осколками по лицу. И я… я решила, что лучше разбить все самой, чем ждать, пока разобьют мне. Но я не хочу, чтобы это разбилось. Потому что это… это важно. Ты — важен. Для меня. Очень. И я наговорила чушь, потому что мне страшно. Мне страшно, что ты поймешь, что я не та, кого ты ждал. Что я скучная, земная, обычная. Что я просто… временная.

За дверью было тихо. Я уже думала, что он не ответит, что ушел в самую глубину своей магии и не слышит меня, когда раздался его голос. Глухой, сдавленный, словно он с трудом выдавливал слова сквозь стиснутые зубы.

— Что ты хочешь, Ольга?

— Я хочу, чтобы ты вышел, — ответила я быстро, не давая себе времени передумать.

— Зачем?

— Чтобы я могла посмотреть тебе в глаза. Чтобы извиниться. Лично. И сказать, что я… что я соврала. — Я сглотнула, чувствуя, как слезы обжигают глаза, но не позволяя им пролиться. — Я не самодостаточная. Я хочу быть навязчивой. Я хочу ходить за тобой и требовать внимания. Я хочу мешать тебе в лаборатории, я хочу спорить с тобой о твоем дурацком упрямстве, я хочу… я хочу быть твоей. Если ты, — голос мой дрогнул, — если ты еще этого хочешь. После всего, что я наговорила.

Несколько секунд ничего не происходило. Я уже открыла рот, чтобы добавить что-то еще, когда замок щелкнул.

Дверь отворилась.

Он стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, словно без этой опоры не мог удержаться на ногах. Он был бледен — бледнее обычного, что для вампира было совсем дурным знаком. Под глазами залегли темные круги, волосы были взлохмачены так, будто он провел последние полчаса, запуская в них пальцы. В лаборатории за его спиной догорали оплывшие свечи, воздух был тяжелым от запаха полыни и еще чего-то горького, похожего на пепел.

Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Так, что я начала закусывать губу, чтобы не расплакаться, и вцепилась ногтями в ладони.

— Ты правда этого хочешь? — спросил он наконец. Голос был хриплым, как будто он не пользовался им целую вечность. — Или это жалость? Или испуг от того, что ты осталась одна в чужом доме? Или чувство вины за то, что моя кровать, в отличие от твоей, еще держится?

— Я хочу, — сказала я твердо, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел каждую искру в моих зрачках. — Я люблю тебя, Алан. Идиот ты двестилетний. Я поняла это не вчера и не сегодня утром. Я поняла это, когда тащила тебя из башни, проклиная весь мир и молясь, чтобы ты только остался жив. Я поняла это, когда ты лежал в бреду и звал меня, а я сидела рядом и боялась дышать, чтобы не пропустить ни одного твоего слова. Я поняла это, когда твои искры впервые зажгли свечи, и я увидела, как ты смотришь на меня. Я люблю тебя. И да, я боюсь. Я боюсь, что ты разлюбишь, когда узнаешь меня настоящую. Что я тебе надоем. Что ты поймешь, что ошибся. Что я просто очередная игрушка, которая сломается и которую можно выбросить. Поэтому я и сказала ту глупость. Чтобы уйти первой. Чтобы не ждать, когда уйдешь ты.

Он слушал, не перебивая. Его лицо медленно менялось. Уходила бледность, возвращалась краска. В глазах, которые еще секунду назад были стеклянными и пустыми, загорался свет. Тот самый, от которого у меня всегда перехватывало дыхание.

— Ты закончила? — спросил он, когда я замолчала, переводя дух.

— Закончила, — прошептала я.

Он шагнул вперед. Один шаг, второй, и я оказалась прижата к стене коридора. Его руки легли на мои плечи, сжали их, притягивая к себе. Он смотрел на меня сверху вниз, и я тонула в его глазах — серых, глубоких, полных такого облегчения и такой силы, что у меня подкосились колени.

— Дура, — сказал он хрипло, наклоняясь так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. — Какая же ты дура, Ольга.

— Знаю, — выдохнула я.

— Я двести лет ждал. — Его голос дрогнул, и я поняла, что сейчас, возможно, впервые за эти двести лет он говорит кому-то эти слова. — Двести лет я никого не подпускал. Я выстроил стены, через которые не мог переступить никто. Я превратил свою жизнь в ритуал — зелья, книги, тишина. Я думал, что все, что у меня было, закончилось и никогда не повторится. А потом пришла ты. Ты ворвалась в мой дом, перевернула все вверх дном, сломала кровать, поругалась со шваброй, нахамила инспектору, вытащила меня из башни, когда я был готов умереть. И я вдруг понял, что все эти годы я не жил. Я существовал. Я ждал. И я не знал, кого жду, пока не увидел тебя. А теперь ты думаешь, что я тебя отпущу? Что я скажу «спасибо за хороший вечер» и пойду дальше варить свои зелья в одиночестве?

— Я не знаю, — прошептала я, чувствуя, как слезы все-таки прорываются, текут по щекам. — Я испугалась. Я всегда все порчу своим страхом.

— Ты ничего не испортила. — Он большими пальцами стер слезы с моих щек, и движения его были такими нежными, такими осторожными, что я разрыдалась еще сильнее. — Ты напугала меня до смерти. Ты заставила меня думать, что я ошибся. Что ты — как все, кому было плевать. Но ты не как все. Ты — моя. И я никуда тебя не отпущу. Даже если ты захочешь сбежать — найду. Даже если ты убежишь на свою Землю — я пройду сквозь порталы, сквозь миры, сквозь любые преграды. Верну и запру в этой лаборатории, если понадобится. Ты поняла меня?

— Поняла, — выдохнула я, чувствуя, как внутри распускается огромный, теплый цветок облегчения.

— Хорошо. — Он выдохнул так, словно нес на плечах неподъемную тяжесть и наконец сбросил ее. Прижал меня к себе, уткнулся носом в мои волосы, глубоко вдохнул. — Больше никогда не говори мне таких глупостей. Если боишься — скажи, что боишься. Если сомневаешься — спроси. Но не придумывай мне отставок, которые я не давал. Договорились?

— Договорились, — пробормотала я в его грудь, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с моим.

— И еще, — он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза, и на его губах появилась легкая, виноватая усмешка. — Ты не «игрушка». И не «временная». Ты — моя пара. И если ты думаешь, что я позволю тебе уйти, потому что у тебя там «работа и документы»… — он сделал кавычки пальцами, — ты меня плохо знаешь.

— А что, у тебя есть план? — спросила я, чувствуя, как страх окончательно отступает, уступая место чему-то легкому и светлому.

— План? — Он усмехнулся, и в этой усмешке снова появился тот самый Алан, которого я знала — насмешливый, уверенный, бесконечно родной. — У меня есть магия, дом, библиотека и лаборатория. У меня есть враги, которых нужно победить. И у меня есть ты. План составлю по ходу. Главное, чтобы ты была рядом.

— Рядом, — кивнула я, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь это были слезы облегчения. — Я буду рядом.

Мы стояли в полутемном коридоре подвала, обнявшись, и я чувствовала, как его тепло заливает все мои трещины, склеивает осколки страхов, заполняет пустоту. Его сердце билось ровно и сильно, и мое сердце подстраивалось под него, и это было правильнее всего на свете.

— Теперь давай завтракать, — сказал он, поцеловав меня в макушку. — И давай договоримся, что впредь мы разговариваем, а не устраиваем драматические побеги на кухню в три часа ночи.

— В шесть утра, — поправила я. — Уже утро.

— Тем более. Я старый маг, мне нужен режим.

— Ага, двести лет — это серьезный возраст.

Он засмеялся, и звук его смеха разлился по подвалу, разгоняя последние тени. Подхватив меня на руки (я пискнула, но не сопротивлялась), он понес меня наверх, к свету, к теплу, к новому дню.

На кухне нас ждала швабра. Она стояла, прислонившись к буфету, с самым невинным видом, но на столе уже были расставлены тарелки, лежали свежие булочки (откуда они взялись в пять утра — загадка), и даже в вазе стоял букет полевых цветов.

— Это она? — спросил Алан, поднимая бровь.

— Она сбросила чашку, — сказала я. — И показала мне фак.

— Она не может показывать фак, у нее нет пальцев.

— У нее есть воображение. И она назвала меня дурой.

— Она права была.

Я ткнула его локтем в бок. Швабра, кажется, довольно вильнула в воздухе и уплыла в угол, оставляя нас наедине.

Мы сели завтракать. Снаружи поднималось солнце, заливая кухню золотым светом. Алан держал меня за руку поверх стола, и я чувствовала, как его магия — легкая, искристая — перетекает в мои пальцы, согревая изнутри.

Я не знала, что будет дальше. Я не знала, как вернусь на Землю, или вернусь ли вообще. Я не знала, как мы справимся с князем, с его интригами, с магией, с той пропастью, которая разделяла наши миры.

Но сейчас, в это утро, это не имело значения. Потому что я сидела напротив мужчины, который сказал, что будет искать меня сквозь миры. Потому что швабра, которая назвала меня дурой, накрыла нам стол. Потому что я любила и была любима.

И этого было достаточно.