Глава 16 · Мужской разговор

После ее признания в подвале я позволил себе поверить. Впервые за двести лет я расслабил хватку — ту самую, что сжимала грудную клетку в ожидании подвоха. Я думал, что ад закончился. Что ледяной страх, пропитавший стены этого дома, наконец выветрится, а мы перестанем играть в эти дурацкие качели: шаг вперед, два шага назад, пауза, боль, снова шаг.

Я ошибся.

Она не уходила. Физически она была здесь — каждое утро мы пили кофе на веранде, она в моей старой рубашке, я с чашкой в руках, наблюдающий, как солнечный свет путается в ее волосах. Мы гуляли по саду, где она, чертыхаясь, спотыкалась о корни деревьев, посаженных еще моим дедом. Мы строили планы — робкие, невесомые планы, которые она озвучивала с таким видом, будто спрашивала разрешения.

Но что-то неуловимо изменилось. Словно она надела маску «идеальной гостьи». Слишком осторожная. Слишком правильная. Слишком боящаяся сделать лишний шаг или сказать лишнее слово. Она перестала оставлять свои дурацкие футболки на спинке моего кресла. Она перестала включать музыку на кухне, отчего у меня звенело в ушах. Она словно сжалась, стараясь занимать как можно меньше места в моей жизни.

Я видел это. Каждую секунду. Она смотрела на меня, и в глубине ее глаз плескалась любовь — такая яркая, что у меня перехватывало дыхание, — но туда же, как яд, примешивалась липкая, мучительная неуверенность. Она словно ждала приговора. Ждала, когда я устану, выдохнусь и скажу: «Все, наигрались. Возвращайся в свой мир, девочка».

И это бесило. Не ее. Себя. Потому что я знал природу этого страха. Я сам, своими руками, двумя веками одиночества, превратившими меня в гранитную глыбу, создал эту трещину. Она боялась, что я ее не приму. Что я передумаю. Что я, как тот идиот с Земли, вышвырну ее, когда станет слишком сложно. Она была готова к удару — и эта готовность разрывала меня изнутри.

А я не умел говорить о чувствах. Слова были чужим, непослушным оружием. Я умел готовить, чтобы она ела горячее. Я умел защищать, заслоняя ее собой от любой твари, что лезла из порталов. Я умел строить дома и создавать артефакты, которые могли спасти жизнь. Но говорить о том, что происходит у меня внутри, когда она просто сидит напротив и улыбается… Этому меня не учили.

— Алан, — сказала она за ужином, осторожно откладывая вилку. Ее голос был мягким, как шелк, но я услышал в нем натянутую струну. — Ты какой-то задумчивый. Что-то случилось?

— Ничего, — ответил я автоматически, подчиняясь вековой привычке прятать эмоции.

Она кивнула. Один короткий кивок. И тут же отвела взгляд, уставившись в тарелку. В этот самый момент я прочитал весь ее внутренний монолог. Сейчас она подумала, что я отстраняюсь. Что я жалею о вчерашнем признании. Что мне нужно пространство. Еще секунда — и она снова начнет собирать свой чемодан, хотя бы мысленно. Сначала в голове, а потом, когда боль станет невыносимой, и наяву.

Хватит. Довольно.

— Ольга, — голос прозвучал жестче, чем я хотел. Я отложил виллу. — После ужина поговорим.

Она напряглась. Я видел, как напряглись ее плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих салфетку.

— О чем?

— О нас. Хватит ходить вокруг да около. Я больше не могу на это смотреть.

Мы вышли на крыльцо. Ночь стояла теплая, звездная, пахло жасмином и ночной прохладой. Мы сели на ступеньки — туда, где в тот вечер впервые говорили по душам. С тех пор многое изменилось. Но, кажется, не все.

Я молчал, собираясь с мыслями. Она сидела рядом, напряженная, готовая сорваться в любой момент. Ее профиль четко вырисовывался на фоне темного сада: тонкие черты, чуть приоткрытые губы, длинные ресницы, которые сейчас дрожали.

— Ты боишься, — начал я без предисловий. Мой голос прозвучал глухо, но твердо.

Она дернулась, словно я ее ударил.

— Не отрицай. — Я повернулся к ней, заставляя смотреть мне в глаза. — Я вижу. Ты ходишь вокруг меня так, будто я — минное поле. Ты смотришь на меня и ждешь, что я скажу что-то, что причинит боль. Ты уже готова к удару, Ольга. И это убивает меня. Медленно. Каждый день.

— Я не… — начала она, и ее голос дрогнул.

— Я знаю, что ты не хочешь быть навязчивой, — перебил я, чувствуя, как внутри закипает горячая, колючая волна отчаяния. — Ты мне это уже говорила. Я помню каждое твое слово. Но сейчас ты меня послушаешь. Пожалуйста.

Она замолчала. Смотрела на меня в полумраке, и в ее глазах плескалась та самая неуверенность, которую я ненавидел всей своей магической сутью. Она ждала приговора.

— Я не умею говорить о чувствах. — Слова давались с трудом, я выталкивал их из себя, словно занозы. — Двести лет молчания — плохая привычка. Она пропитала меня насквозь. Я думал, что если буду делать, а не говорить, этого достаточно. Я готовил для тебя завтраки. Я защищал тебя от всего, что двигалось. Я тащил тебя из порталов, не думая о том, что могу не вернуться. Я скупал лучшие амулеты, лишь бы ты была в безопасности. Я думал, ты поймешь.

— Я понимала, — тихо сказала она, и в ее голосе послышались слезы. — Я всегда понимала, Алан. Но…

— Дай закончить. — Я взял ее за руку. Ладонь была ледяной. Я сжал ее крепче, стараясь передать свое тепло. — Я не тот, кто бросает. Я не тот, кто говорит «спасибо за хороший вечер» и исчезает в тумане. Я — тот, кто ждал двести лет. Двести гребаных лет, Ольга. Чтобы встретить тебя. Тебя — с твоими дурацкими футболками, которые ты разбрасываешь где попало. С твоей привычкой лезть в самое пекло и спасать всех, даже тех, кто не просит. С твоими пожарами, сломанными кроватями и вечным хаосом, который ты приносишь с собой. Ты думаешь, я испугаюсь, что ты будешь ходить за мной по пятам и требовать внимания?

Я перевел дух. Ярость и нежность сплелись в один тугой узел.

— Ольга, я только этого и хочу. Чтобы ты была рядом. Чтобы требовала. Чтобы мешала мне работать. Чтобы злилась, когда я ухожу в мастерскую. Чтобы оставляла свои заколки на моем столе. Потому что все это — ты. А без тебя… Без тебя этот дом снова станет склепом.

Она смотрела на меня расширенными глазами, и я видел, как слезы одна за другой скатываются по ее щекам.

— Ты самая нелепая, самая шумная, самая катастрофичная женщина из всех, кого я встречал за свою долбаную жизнь. — Меня уже было не остановить. Слова лились потоком, вырываясь из той глубины, которую я держал за семью замками. — И я не представляю своей жизни без тебя. Без твоих вечных «ой», когда ты обо что-то ударяешься. Без твоих попыток «навести порядок» в моей лаборатории, после которых я неделю ищу артефакты. Без твоих дурацких трусов с зайчиками, которые ты сушишь на батарее в ванной. Без того, как ты дерешься со шваброй и всегда проигрываешь. Без того, как ты, раненая, тащишь меня через лес, потому что я — идиот — подставился под удар. Без того, как ты ругаешься и плачешь одновременно, и я не понимаю, смеяться мне или лечить тебя. Без тебя, Ольга. Я не хочу жить без тебя. Не умею. И не буду.

Она молчала. Тишина длилась вечность. Я видел, как дрожат ее губы, как слезы заливают лицо, как она судорожно хватает ртом воздух. Ужас сковал мое сердце. Неужели я снова сказал что-то не то? Неужели мои слова, выстраданные, вырванные из самой глубины, прозвучали фальшиво?

— Ты плачешь? — спросил я осторожно, чувствуя, как холод подбирается к сердцу.

— Я люблю тебя. — Она выдохнула это так, будто у нее отняли последний воздух. — Я так тебя люблю, что мне страшно. Мне страшно дышать, Алан. Мне страшно, что это закончится. Что ты устанешь от меня, от моей катастрофичности, от моих слез. Что я для тебя слишком сложная. Что…

— Ольга. — Я не дал ей договорить. Рванул к себе, обнял, прижал так крепко, как только мог, не причиняя боли. Вжал ее лицо в свою грудь, чувствуя, как она дрожит, как ее пальцы вцепились в мою рубашку, словно я — последний якорь в ее мире. — Ты не сложная. Ты — моя. И я никуда не уйду. Слышишь? Я не умею уходить. Я умею только ждать. Я ждал двести лет, и я дождался. А теперь я научился быть рядом. Просто позволь мне быть рядом. Позволь любить тебя так, как я умею. Криво, неуклюже, но искренне.

— Позволяю, — прошептала она мне в грудь, и ее голос был полон слез и смеха одновременно. — Позволяю, идиот.

Я рассмеялся. Облегчение было таким мощным, что у меня закружилась голова. Она подняла голову, улыбнулась сквозь слезы — и в этот момент весь мир сузился до ее глаз, до этой улыбки, до тепла ее тела, прижатого ко мне.

Я понял: все правильно. Все будет хорошо. Мы справимся.

— Алан? — позвала она, чуть отстраняясь. Ее голос все еще дрожал, но в нем уже появилась знакомая озорная нотка.

— М?

— У тебя снова искрит.

Я опустил взгляд на свои пальцы. Магия действительно вырывалась наружу, неподвластная моей воле, разбрасывая по крыльцу золотые искры. Они падали на деревянные ступени, гасли, вспыхивали вновь. Я не мог ее контролировать. Слишком много эмоций, слишком долго я их подавлял.

— Это ты виновата, — сказал я, и в моем голосе не было ни капли злости.

— Знаю. — Она снова прижалась ко мне, устраиваясь удобнее, и я почувствовал, как уходит последнее напряжение. Как ее тело расслабляется в моих руках, перестает бояться, начинает верить. — Мне это нравится. Ты весь светишься.

— Я весь в тебя влип, женщина.

— Это взаимно.

Мы сидели, обнявшись, смотрели на звезды. Ее дыхание выровнялось, пальцы больше не дрожали. Она водила кончиком пальца по моей ладони, изучая линии, и я чувствовал, как магия откликается на каждое ее прикосновение.

А потом все полетело к демонам.

Я почувствовал это за секунду. Сначала холод — не тот, что от ветра, а тот, что пробирает до костей, до самого ядра магии. Затем вибрация. Пространство перед нами, в двух метрах от крыльца, начало разрываться. Знакомая рябь, похожая на марево над раскаленным камнем, но не та, что при обычном портале. Эта была грубой, агрессивной, с черными, гнилостными всполохами по краям. Она пахла озоном и страхом.

— Ольга, в дом, — скомандовал я, вскакивая на ноги и заслоняя ее собой. Голос не терпел возражений.

— Что… — Она попыталась выглянуть из-за моего плеча.

— Быстро! Я сказал!

Я толкнул ее к двери, сам разворачиваясь к порталу. Руки уже сами плели защитное заклинание — плотный, вязкий кокон, который должен был принять первый удар. Магия текла по венам раскаленной лавой, готовая к бою.

Из портала шагнул Ксавьер. Его идеальный камзол, его самодовольная улыбка — все это было мне отвратительно до тошноты.

Но он пришел не один.

За ним, словно тени, вышли трое. Высокие фигуры в черных мантиях, расшитых серебряными рунами. Лица скрыты глубокими капюшонами, в руках — тяжелые посохи из черного дуба, на вершинах которых пульсировали темные артефакты. Я узнал эти знаки. Магический трибунал. Высшая инстанция. Та, что не приходит просто так. Та, что выносит приговоры, которые не обжалуются.

— Алан Корвин. — Голос Ксавьера звенел от едва скрываемого торжества. Он наслаждался каждым слогом. — Вы обвиняетесь в незаконном использовании запрещенной магии, нанесении ущерба родовому фонду, что приравнивается к вредительству, и удержании чужой собственности, находящейся под юрисдикцией Совета.

Он замолчал, давая словам осесть. Затем достал свиток с сургучной печатью, развернул его.

— Решение суда о выселении вступает в силу немедленно. Вам дается ровно один час на сборы. По истечении этого времени дом будет опечатан, а все ваши артефакты — конфискованы в счет погашения долгов.

— Это незаконно, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает ярость. Голос звучал ровно, но я знал, что в глазах пляшут золотые искры. — У дома есть совладелец. У нее есть документы, заверенные в магистрате.

— Совладелец? — Ксавьер притворно нахмурился, изображая задумчивость. Затем его губы растянулись в улыбке — хищной, торжествующей. — Ах, да. Та девчонка из другого мира. Ольга Светлова, кажется?

Он взглянул на свиток, словно проверял имя.

— Ее документы признаны недействительными постановлением Совета от сегодняшнего утра. Она не маг, не имеет права владеть недвижимостью в нашем мире. Более того, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — ее пребывание здесь признано нелегальным. Она будет депортирована обратно на Землю. Сегодня же. В течение часа.

Я услышал, как за моей спиной Ольга ахнула. Тихо, испуганно. Как сжались ее пальцы на моей рубашке, вцепившись в ткань.

— Не бывать этому, — прорычал я. Голос сорвался на рык, магия ударила в ладони, готовая выплеснуться.

— Алан, — голос Ольги был тихим, но твердым. Она не плакала. Она взяла себя в руки так быстро, что это поразило меня. — Не надо.

Я обернулся. Она стояла бледная, как полотно, но спокойная. Только глаза горели — яростно, отчаянно. Она смотрела на Ксавьера с ненавистью, на меня — с любовью и неподдельным ужасом.

— Не надо, — повторила она, и ее пальцы сжали мою руку. — Не нападай на них. Это то, чего он хочет. Повод. Он ждет, чтобы ты ударил первым. Тогда у них будут основания…

— Умная девочка, — усмехнулся Ксавьер, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Жаль, что ты не из нашего мира. Мы бы из тебя сделали отличного политика. Или, по крайней мере, достойную партию для кого-то из знати. Но увы.

— Пошел ты, — ответила она спокойно, даже буднично, словно отгоняла назойливую муху.

Ксавьер нахмурился. Его лицо исказила гримаса злости — ему не привыкли перечить.

— Час, — процедил он сквозь зубы. — Ровно через час этот дом будет опечатан. И вы оба покинете его. Живыми или не очень — зависит исключительно от вашего поведения. Совет не любит, когда его решения оспаривают.

Он развернулся на каблуках и шагнул обратно в портал. Трое в мантиях последовали за ним, безмолвные и неумолимые. Черная рябь схлопнулась, поглотив их, и ночной сад снова погрузился в тишину.

Мы остались одни.

Секунда. Другая. Я смотрел на то место, где только что был портал, и внутри меня бушевал ураган. Ярость, страх, отчаяние, желание разорвать Ксавьера голыми руками — все смешалось в один тугой, пульсирующий ком.

— Алан. — Ольга взяла меня за руку. Ее пальцы были ледяными, но сжимали крепко. — Алан, посмотри на меня.

Я повернулся. Она стояла передо мной — хрупкая, испуганная, но с таким стальным блеском в глазах, что я на миг забыл, что она не маг.

— Что мы будем делать? — спросила она. В ее голосе не было паники. Только вопрос. Только вера в то, что у меня есть ответ.

Я смотрел на дверь, за которой только что исчез мой враг. На дом, который строил своими руками, камень за камнем, вкладывая в него силу и душу. На женщину, которую только что нашел после двух веков пустоты — и которую у меня пытаются отнять, растоптать, вышвырнуть обратно в мир, где ей было так одиноко и больно.

— Мы будем бороться, — сказал я, и мой голос прозвучал тверже стали. — Я не отдам ни дом, ни тебя. Никому. Никогда.

— Но у нас час… — Она оглянулась на дом, словно оценивая, сколько времени займет сбор вещей.

— Нам много не надо. — Я взял ее лицо в ладони, заставил смотреть мне в глаза. Ее щеки были холодными, но глаза горели. — Ольга. Ты мне веришь?

Она смотрела на меня долго. Так долго, что я успел увидеть в ее глазах всю гамму чувств: страх, надежду, любовь, отчаяние — и снова надежду. А потом она улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание. Улыбкой, которая спасла меня задолго до того, как я узнал, что такое спасение.

— Верю.

— Тогда пошли. — Я развернулся, увлекая ее за собой к дому. — Нам нужно найти то, что спрятала твоя прабабка. Я знаю, где это. Я знал всегда, но не решался. Теперь — решусь.

Я взял ее за руку и повел в дом. Навстречу битве, которую я не мог проиграть. Потому что теперь у меня было за что бороться. Теперь у меня был дом. Не здание из камня, а то теплое, живое, что сжалось в моей ладони тонкими девичьими пальцами.

И я был готов сжечь весь этот мир дотла, но не отпустить ее.