Глава 2 · Мой дом? Ваши проблемы

Дом оказался еще прекраснее, чем на фотографиях, которые я разглядывала ночи напролет, лежа в своей съемной «однушке» с видом на помойку. Настолько прекраснее, что у меня буквально перехватило дыхание, едва я вышла из такси и сделала первые шаги по усыпанной гравием дорожке.

Я остановилась, как вкопанная, и просто впитывала эту картину, пытаясь поверить, что все это теперь мое.

Стены из светлого камня, теплого, медового оттенка, были увиты плющом. Листья у плюща оказались такими крупными, что в каждом из них вполне мог бы спрятаться кот — с хвостом и усами. Огромные окна с частым переплетом были похожи на стрекозиные глаза, и за ними угадывались легкие кружевные занавески. Крыша из терракотовой черепицы, местами поросшая бархатистым мхом, отчего дом казался не старым и заброшенным, а солидным, уютным, настоящим — таким, который помнит столетия, но не грузит этим.

Вокруг крыльца цвели кусты, каких я в жизни не видела. Целые шапки сиреневых бутонов — размером с мою голову — и серебристые листья, которые шелестели сами по себе, даже когда воздух стоял совершенно неподвижно. У самого крыльца роняли лепестки розы. Я говорю «розы», но это были не кусты, а именно деревья. Высотой с двухэтажный дом. С их ветвей свисали лианы с мелкими цветами, а по этим лианам, не торопясь, ползали светлячки. Но не наши, обычные, а размером с крупную вишню, оставляя за собой в воздухе светящиеся, медленно тающие дорожки.

— Мамочки… — выдохнула я, чувствуя, как к глазам подступают слезы счастья.

Воздух здесь был особенным. Он пах так, будто кто-то гениальный смешал лаванду, свежую выпечку с корицей и утреннюю росу, добавив щепотку чего-то сладкого, неуловимого. Где-то в глубине сада звенел серебряный колокольчик, и ему вторило пение птиц. Они щебетали как соловьи, но трели были сложнее, с переливами, от которых мурашки бежали по коже.

Я засмеялась от чистой, детской радости, запрокинув голову к солнцу. Мой дом! Без ипотеки, которую мне бы ни в жизнь не одобрили! Без соседей за стенкой, которые слушают «Радио Шансон»! Без тараканов, что бегают по трубам и норовят утонуть у меня в супе! Я — хозяйка! Я — барыня! Аристократка, черт возьми! Сейчас я зайду, брошу этот тяжеленный чемодан, упаду на пушистый ковер и буду валяться, пиная в воздухе ногами и визжа от счастья, как ненормальная.

Я рванула к крыльцу, перепрыгивая через ступеньку. Глиняный горшок для ключей стоял на месте, под окном, как и говорилось в письме нотариуса. Рядом с ним в траве, свернувшись клубочком, дремал пушистый зверек размером с крупного кота. Мордочка у него была хомячья, с толстыми щеками, а шерсть — густая, серебристо-серая. Садовый хомяк, надо же. Он приоткрыл один глаз-бусинку, фыркнул на меня и снова закрыл. Не стал кусаться, не убежал. Что ж, с соседями мне уже определенно везет.

Я сунула руку в горшок, нашарила на дне ключи — тяжелые, чугунные, с витиеватой старинной бородкой — и с чувством исполнения давней мечты вставила их в замочную скважину. Замок щелкнул с таким мелодичным звоном, будто внутри у него были не шестеренки, а камертон.

Дверь распахнулась.

Я влетела внутрь, готовая к объятиям нового дома, к запаху старины, книг и лаванды, к камину, к уюту, к счастью…

И застыла, споткнувшись о порог, но не упав лишь чудом.

Посреди гостиной, в кресле, сидел ОН.

Если вы прямо сейчас представили себе древнего седого мага в длинной мантии, с посохом и бородой по пояс — немедленно выкиньте эту картинку из головы. Передо мной сидел мужчина. Самый обычный мужчина, если не считать того, что обычные мужчины в чужих домах просто так не сидят.

Он развалился в кресле с такой небрежной грацией, будто это кресло принадлежало ему по праву рождения, по праву вселенной и по праву последних лет так двести. На нем был халат. Самый будничный, на первый взгляд, халат из мягкой, явно дорогой, темно-синей ткани, чуть распахнутый на груди, открывающий вид на рельефные мышцы и смуглую кожу. Ноги в мягких кожаных туфлях покоились на пуфике, обитом бархатом. В одной руке он держал фарфоровую чашку, от которой поднимался легкий пар. Кофе. Он пил кофе. В МОЕЙ гостиной. В МОЕМ кресле.

И смотрел на меня.

Знаете, как смотрят на таракана, который неожиданно и нагло выполз из-за плинтуса прямо во время ужина? Без злости, без страха, а с легкой брезгливой задумчивостью: «Ну и чего ты хочешь, глупое создание? И главное, как бы тебя отсюда выпроводить, чтобы не испачкаться».

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Гениальная, отрепетированная в такси речь о том, как я поставлю наглеца на место, разлетелась в прах, не успев родиться.

— Вы кто такой? — выдавила я наконец, и голос мой прозвучал как-то сипло и жалобно. Я сжала ручку чемодана так, что костяшки пальцев побелели. — И что вы делаете в моем доме?

— В вашем? — Его бровь медленно поползла вверх. Породистая такая, темная, идеально выгнутая бровь. — Милая девушка, вы, видимо, ошиблись дверью. И миром, кстати, тоже. Со мной такое бывает, ничего страшного, сейчас я вас отправлю обратно, только скажите координаты.

— Я не ошибалась! — Мой голос предательски дрогнул и сорвался на фальцет, что было особенно обидно. — У меня документы! Письмо! Дарственная!

Я выпустила чемодан (он жалобно грохнулся об пол, и, кажется, внутри что-то хрустнуло) и принялась лихорадочно рыться в сумке, висящей на плече. Письмо, где ты⁈ Ага, вот!

Я выхватила помятый конверт с гербовой печатью и помахала им в воздухе, как флагом на захваченной, но еще не сдавшейся территории.

— Вот! От моей прапрапрабабки Агаты Ветровой! Дом теперь мой! По праву наследования! А вы — самозванец и наглец! Немедленно вставайте и убирайтесь!

Мужчина поставил чашку на столик красного дерева. Медленно, плавно, с ленивой грацией крупного хищника, который только что сытно пообедал и теперь раздумывает: поиграть с пробегающей мимо мышкой или просто прихлопнуть ее лапой, чтобы не дергалась. Он поднялся из кресла.

И тут я поняла, насколько он огромный.

Нет, не толстый. В смысле — высокий, широкоплечий, с разворотом, от которого у любой гетеросексуальной женщины перехватило бы дыхание, даже если бы эта женщина была убежденной феминисткой с членским билетом в кармане. Халат при движении распахнулся еще сильнее, и я успела заметить полоску смуглой кожи на плоском животе и край замысловатой татуировки, уходящей куда-то вниз, под пояс.

Я заставила себя смотреть ему в глаза. Глаза у него были светлые, серо-голубые, с темным ободком по краю радужки. Холодные, цепкие и при этом отчего-то бесконечно насмешливые. Он смотрел на меня, как на забавную зверушку.

— Позвольте взглянуть, — он протянул руку с длинными пальцами.

Я, как завороженная, вложила письмо в его ладонь. Он пробежал взглядом по строчкам. Всего одно мгновение. Уголок его губ дернулся, и на скулах заходили желваки — он пытался сдержать улыбку.

— Агата, значит, — протянул он с какой-то странной интонацией, в которой смешались узнавание, уважение и легкое раздражение. — Ну конечно. Старая интриганка. Я так и знал, что она что-нибудь учудит перед уходом. Не могла уйти тихо, без сюрприза.

— Что? — не поняла я, хлопая глазами. — Вы знали мою прапрабабку?

— Знал. — Он небрежно кинул письмо на столик, рядом с чашкой. — И даже очень хорошо. Лет сто пятьдесят, а может, и все сто шестьдесят она здесь прожила, пока не отбыла в лучший из миров. Но дом, дорогая моя наследница, принадлежит мне. И принадлежал всегда. Ваша прабабка была… как бы это помягче выразиться, чтобы не травмировать вашу нежную психику… гостьей. Квартиранткой. Нахалкой, которая вселилась без спроса и жила тут полтора века, прикрываясь старыми магическими договорами и своим невероятным обаянием.

— Врете! — выпалила я, чувствуя, как внутри закипает злость. Злость была моим спасательным кругом — она не давала мне утонуть в панике. — Все вы врете!

— Я? Вру? — Он усмехнулся. Усмешка у него была красивая, хищная, обнажающая ровные белые зубы. И бесила она меня невероятно. — Милая девушка, я живу в этом доме двести семь лет. Двести семь. Лет. Я строил его своими руками. Каждый камень в этом фундаменте, каждая балка в этой крыше, каждое дерево в саду, включая те розы, на которые вы засмотрелись. А ваша прабабка просто ворвалась сюда однажды верхом на метле, заявила, что у нее документы на право проживания, подписанные каким-то мелким чиновником из магической канцелярии, и нагло отказалась уходить. Я, как джентльмен, не стал вышвыривать даму на улицу. Решил, что поживет годик-другой, одумается и уйдет. Она прожила полтора века, приватизировала половину сада и теперь присылает мне вас.

У меня внутри все кипело и бурлило. С одной стороны — дикая, иррациональная злость на этого нахала в халате. С другой — холодный, липкий ужас: а вдруг он не врет? Вдруг прабабка Агата и правда была той еще авантюристкой и квартиранткой? Все сходится — письмо было каким-то странным, с недомолвками.

Но отступать я не привыкла. Я Ветрова. В моем роду были женщины, которые коней на скаку останавливали, и в горящие избы входили, и магам наглым на хвост наступали. Меня просто так на слабо не возьмешь.

— Документы покажите! — потребовала я, уперев руки в бока и выпятив подбородок. — Купчую, дарственную, выписку из магического реестра недвижимости! Где доказательства, что это ваше?

Он посмотрел на меня с новым, более живым интересом. Кажется, я его удивила. Рассчитывал, видимо, что я разревусь, упаду в обморок или убегу с визгом.

— Документы? — переспросил он, делая шаг ко мне. — В этом мире, в отличие от вашего, право собственности доказывается не бумажками, которые можно подделать, потерять или сжечь, а магией. Дом — живой. Он признает хозяина. И он признает меня.

— А меня? — выпалила я, сама не зная, зачем это говорю. Просто чтобы не молчать, чтобы он не думал, что я уже сдалась.

— Вас? — Он окинул меня насмешливым взглядом. С головы до ног. Медленно, сантиметр за сантиметром. Так, что мне стало жарко даже в моей легкой футболке. — Ну, давайте проверим. Смелая вы девушка, как я погляжу. Или безрассудная.

Он шагнул в сторону, изящно, по-кошачьи, освобождая проход в центр гостиной.

— Проходите, хозяюшка. Чувствуйте себя как дома. Если сможете.

Я сделала глубокий вдох, подхватила чемодан (игнорируя предательский хруст внутри) и шагнула вперед. Прошла мимо него, стараясь не дышать. Это было трудно, потому что от него пахло сандалом, дымом и еще чем-то древесным, горьковатым, до одури приятным и волнующим. Я оказалась в центре просторной гостиной, залитой солнцем.

— Ну и что дальше? — спросила я, оглядываясь по сторонам. — Должен загореться камин? Позвать меня по имени? Сплясать джигу?

— Что-то вроде того, — лениво ответил он, скрещивая руки на груди и прислоняясь плечом к косяку двери. — Только тише. Не кричите. Прислушайтесь. Почувствуйте.

Я хмыкнула, но замерла и прислушалась. Сначала я слышала только стук собственного сердца. А потом… я вдруг поняла, что чувствую дом. Не знаю, как объяснить это словами. Будто стены, пол, высокий потолок с лепниной, даже старый паркет — все это было не просто деревом и камнем. Это было живое, огромное, древнее существо. И оно смотрело на меня. Оценивало. Нюхало, как кот незнакомца, зашедшего на его территорию.

Я затаила дыхание.

А потом что-то щелкнуло. Не магически, не со вспышкой, а скорее… узнавающе. Тепло. Мне явственно показалось, что половица под моими ногами чуть заметно, едва слышно скрипнула, но не угрожающе, а приветственно. Как старая собака виляет хвостом, не вставая с подстилки.

— Ого, — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

— Хм, — раздалось сзади. В голосе мага послышалось неподдельное, хоть и легкое удивление. — Интересно. Очень интересно. Дом вас не вышвырнул. Более того… он вас признал. Не как хозяйку, нет. Но как свою. Значит, доля правды в словах Агаты есть, и вы действительно ее кровная родственница. Но это ничего не меняет, дорогая. Хозяин здесь я.

Он выделил последнее слово с таким нахальным самодовольством, что меня просто прорвало. Лавина гнева, страха, обиды и адреналина накрыла меня с головой.

— Ах ты наглый, самовлюбленный, халатный… — Я развернулась на каблуках и решительно пошла на него, сжимая кулаки. — Да я тебя!.. Да я!..

Я попыталась толкнуть его в грудь. Ну, знаете, чисто символически, чтобы сдвинуть с места, показать, кто тут главный и с кем не стоит шутить. Уперлась ладонями в его твердые, как каменная плита, грудные мышцы и нажала изо всех сил, вложив в этот толчок всю свою ярость и всю свою обиду.

Он даже не шелохнулся. Вообще. Ни на миллиметр. С таким же успехом я могла бы пытаться сдвинуть с места этот самый дом. Он только посмотрел сверху вниз на мои руки, лежащие на его груди, потом перевел взгляд мне в глаза, и в его серо-голубых глазах мелькнуло что-то такое… темное, опасное, древнее и при этом обжигающе-веселое одновременно.

— Так, значит? — тихо, почти ласково спросил он. — Война?

И небрежно щелкнул пальцами.

Я почувствовала странное шевеление на ногах. Опустила взгляд и обомлела: мои белые шнурки на кедах ожили. Они извивались, как змейки. Они развязались сами собой, быстро-быстро выскользнули из всех дырочек и туго обвились вокруг моих лодыжек, спеленав их по ноге.

Я попыталась сделать шаг, чтобы отступить, споткнулась об собственные развязанные кеды, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и с тихим «Ой!» рухнула.

Прямо на пушистый ковер ручной работы. На пятую точку. С грохотом, с позором и с таким чувством вселенского фиаско, что хотелось немедленно провалиться сквозь землю.

Чемодан, который я так и не выпустила из руки, жалобно звякнув, дернулся за мной, стукнул меня по затылку углом и с противным звуком раскрылся, вываливая все мое скромное имущество прямо на драгоценный старинный паркет. Мои трусы — да, с зайчиками, потому что я их люблю, — носки, любимый растянутый свитер, косметичка (которая, конечно, раскрылась, рассыпав тени и помаду), зарядка от телефона, плед, пара книг в мягкой обложке…

Я сидела на полу, в центре этого безобразия, с задранной юбкой, растрепанными волосами, пылающими щеками и невыносимым, всепоглощающим позором, и смотрела снизу вверх на этого гада.

Он улыбался. Широко, открыто, довольно, как кот, который не просто съел сметану, а еще и опрокинул банку на голову собаки.

— Добро пожаловать домой, соседка, — проворковал он, даже не думая протягивать мне руку, чтобы помочь встать. — Трусы у вас, кстати, прелесть. С зайчиками. Очень иронично, учитывая ситуацию. Прямо скажем, символично.

— Ка-а-ак ты… — прошипела я, чувствуя, как к глазам подступают слезы злости и унижения.

— Магия, — любезно пояснил он. — Мелочь, конечно, но в хозяйстве полезно. Особенно для борьбы с незваными гостями, которые пытаются толкаться.

Я зарычала. По-настоящему, как дикий зверь. Сквозь зубы, с ненавистью.

Война была объявлена. И я клянусь прабабкой Агатой, да упокоится ее хитрая душа в мире, этот наглый, самоуверенный красавчик у меня еще попляшет. Я заставлю его есть свои слова вместе с моими трусами с зайчиками.

Но сначала — встать. Собрать вещи. И сделать вид, что мне не хочется провалиться сквозь все двести семь лет его драгоценного паркета, рассыпавшись на атомы от стыда.

Я поджала губы, отвернулась и, стараясь не смотреть на него, принялась молча запихивать обратно в чемодан свои пожитки. А он стоял надо мной и даже не думал уходить. Просто стоял и смотрел. И улыбался.

Война так война. Посмотрим, кто будет смеяться последним.