Глава 3 · Два сапога — пара

Я смотрел на нее сверху вниз и чувствовал, как в груди разгорается что-то, чего я не испытывал уже очень давно. Интерес. Самый обычный, человеческий, теплый интерес. Тот самый, от которого в груди становится тесно, а в голове замолкает внутренний голос, годами твердивший: «Всё это уже было. Всё это не стоит твоего внимания».

Она сидела на полу в окружении разбросанных вещей, и это было настолько нелепое, настолько живое зрелище, что я на мгновение забыл, как дышать. Трусы в зайчиках — ярко-розовые, с дурацкими ушами на резинке — были выставлены напоказ, словно боевое знамя. Щеки пылали таким румянцем, что, казалось, им можно было бы обогревать зимой оранжерею. А в глазах полыхала такая ярость, что этой энергией действительно можно было зарядить небольшой магический артефакт лет на сто, а то и на двести. Волосы растрепались, выбившись из когда-то аккуратного пучка, на щеке — пылинка от моего ковра (персидский шелк, между прочим, ручная работа), губы дрожали от злости и унижения.

И она была прекрасна.

Нет, вы не понимайте меня превратно. Я не какой-нибудь старый развратник, который тащится от женских слёз. Я Алан Корвин. Двести лет. Маг высшего порядка, артефактор, чьи работы хранятся в закрытых коллекциях королевских домов трех миров. Я видел много красивых женщин. Магических дам высшего света, чьи лица были отточены веками селекции чистой крови. Утонченных эльфиек с фигурами, выточенными из лунного света. Страстных демониц, от одного взгляда которых плавились камни. Но все они были предсказуемы, как старые заклинания из школьного учебника. Ты всегда знаешь, что они скажут, как посмотрят, чем закончат. С ней было иначе. Я понятия не имел, что она выкинет в следующую секунду. Заплачет? Кинется с кулаками? Потребует адвоката? Предложит выпить? И это отсутствие сценария, эта полная непредсказуемость пьянила похлеще драконьего вина, которое я не пил уже лет сто, потому что от него тупеешь.

Я щелкнул пальцами — легкое движение кисти, едва заметное — и вернул шнурки на место. Простейшая манипуляция с тканью, уровень детского сада. Она дернулась, глянула на свои дурацкие кеды, потом на меня. В глазах полыхнуло сообщение без слов, чистая телепатия эмоций: «Убью гада. Медленно. Этой же шваброй, которая, кажется, тут живая».

— Вставайте, — миролюбиво предложил я, протягивая руку. Ладонь у меня чистая, ухоженная, но мозолистая от работы с инструментами. — Пол холодный. Камень, знаете ли, даже с подогревом не спасает.

— Сам вставай! — рявкнула она и попыталась подняться самостоятельно. Грация разъяренного котенка, который поскользнулся на паркете.

Но кеды, только что пережившие магическое нападение и последующее исцеление, вели себя как живые. Один шнурок, видимо, обидевшись за насилие над своей структурой, снова развязался с каким-то издевательским щелчком. Она наступила на него и едва не рухнула снова, взмахнув руками, как подстреленная птица. Пришлось все-таки подхватить ее за локоть.

От нее пахло. Это было самое странное. Не магическими духами с феромонами, не благовониями, не эссенциями. От нее пахло мылом — самым простым, дешевым, мыльным мылом. И городом — пылью, асфальтом, выхлопными газами, ветром. И чем-то неуловимо родным. Домом, что ли? Тем местом, которого у меня не было уже двести лет, с тех пор как я покинул родовое гнездо. Я почувствовал, как по руке побежали мурашки — впервые за последние сто пятьдесят лет, когда я обжегся о раскаленный артефакт, — и поспешил отпустить её.

— Спасибо, — буркнула она, отряхивая юбку и начиная судорожно собирать разбросанные вещи обратно в чемодан. Свитер, носки, какой-то смешной бюстгальтер с рюшами, книжка в мягкой обложке с полуголым мужиком на обложке… Я демонстративно отвернулся к камину, чтобы не смущать ее еще больше. Хотя кого я обманываю — чтобы не смущаться самому. Мои щеки, кажется, тоже приобрели легкий розоватый оттенок. Двести лет, а туда же.

— Значит так, — заговорил я, стараясь придать голосу максимум спокойной уверенности, пока она возилась на полу. — Давайте спокойно все обсудим. Без трусов, без криков, без попыток убийства.

— Обсуждать нечего! — донеслось снизу, приглушенно, потому что она, кажется, зарылась лицом в ворох белья. — Мой дом! Моя прабабка! Мои трусы, в конце концов, на которые ты пялился! Это вещдоки!

— Я не пялился. — Я все-таки обернулся. Она стояла на коленях, пытаясь застегнуть переполненный чемодан. — Я констатировал факт наличия рисунка. Зайцы, кстати, символизируют плодородие и удачу в некоторых древних культах. И вообще, предлагаю перемирие.

Она замерла. Подняла голову. В глазах — недоверие, подозрительность и жгучее, почти неприличное любопытство. Так смотрят на редкий экспонат в музее, который вдруг заговорил.

— Какое еще перемирие?

Я прошел к креслу у камина, сел, жестом приглашая ее занять диван напротив. Она поколебалась, но села. Чемодан поставила рядом, как баррикаду, положив на него руки. Милая. Смешная. Упрямая.

— Перемирие на одну ночь, — сказал я максимально мирным тоном. — За окном, как видите, темнеет. Быстро, кстати, темнеет, атмосфера тут другая. Портал, через который вы пришли, схлопнулся. Я его даже не почувствовал, настолько он был тонко настроен. Откроется снова неизвестно когда — может, через час, может, через год. Ночуйте здесь. Утром решим, что делать.

— Здесь? — Она обвела взглядом гостиную. Книжные шкафы до потолка, чучело василиска под стеклом, карты звездного неба на стенах, коллекция посохов в углу. — С тобой? Под одной крышей?

— Крыша большая, — усмехнулся я, наблюдая, как огонь от камина играет на её лице. — Шиферная, между прочим, с громоотводом от магических штормов. Места хватит. Я предлагаю вам комнату на втором этаже. Гостевая. С нормальной кроватью, ванной с горячей водой и видом на сад. Не ночевать же в лесу, в самом деле. Там, знаете ли, не только волки размером с лошадь, но и кое-что похуже. Например, зайцы. Плодовитые и злые.

Она закусила губу. Белые зубки впились в нижнюю губу, и я поймал себя на том, что слежу за этим движением. Я видел, как в ней борются гордость и здравый смысл. Гордость орала: «Пошли его подальше, это территория врага, не принимай подачек!». Здравый смысл, который у неё, судя по всему, был хорошо развит, нашептывал: «Лес, ночь, чужие миры, волки, зайцы, неизвестность».

Здравый смысл победил. Она шумно выдохнула, и я понял, что всё это время сам сдерживал дыхание.

— Ладно, — процедила она. — Одну ночь. Но завтра ты покажешь мне документы. Или портал обратно. Или что там у вас тут вообще есть для доказательства правды. Завещание, дарственная, магический договор с кровью — мне всё равно.

— Договорились. — Я чуть наклонил голову, признавая её правоту и силу духа. — Меня, кстати, Алан зовут. Алан Корвин. Маг, артефактор, владелец этого дома по праву рождения и магической крови. И да, я действительно живу здесь двести лет.

— Ветрова я. — Она вздернула подбородок, и я снова увидел этот вызов в глазах. — Ольга Ветрова. Можно Оля. Правнучка (в седьмом колене, как я понимаю) той самой Агаты, которая, судя по всему, была той еще авантюристкой и проходимкой.

— О, это мягко сказано, — не удержался я, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке. — Ваша прабабка, уважаемая Оля, умудрилась обвести вокруг пальца трех магических инспекторов (один из них потом ушел в монастырь), местного градоначальника (он до сих пор вздрагивает при слове «пирожки») и меня лично. Я до сих пор не понимаю, как ей удалось прожить тут полтора века, не заплатив мне ни монеты, и при этом умереть своей смертью в постели. Она, кажется, даже мою домовую швабру подкупила.

Ольга фыркнула. Коротко, удивленно и весело. Кажется, образ прабабки в ее глазах становился все более привлекательным. Она явно узнавала в ней родственную душу.

— Значит, мы родня по духу, — заявила она. — Я тоже никому не плачу. Особенно наглым магам в халатах, которые врываются в мою жизнь и развязывают мне шнурки.

— Заметно. — Я поднялся из кресла, чувствуя в коленях непривычную легкость. — Пойдемте, провожу вас в комнату. Заодно покажу, где кухня. Голодная небось с дороги? Переход между мирами отнимает много энергии.

Она хотела сказать «нет». Я видел это по её сжатым губам и нахмуренным бровям. Она хотела отказаться, чтобы не быть обязанной. Но организм взял свое. Живот предательски заурчал. Громко, требовательно, с обидой, как будто его не кормили неделю.

Я сделал вид, что закашлялся, прикрывая рот кулаком, чтобы скрыть улыбку. Сделал вид, что не услышал ничего, кроме сквозняка. И мы пошли наверх.

Пока она осваивалась в комнате (я слышал, как она охнула, увидев кровать с балдахином, и как что-то уронила на пол — кажется, вазу), я спустился вниз и застыл у окна в гостиной, глядя на закат.

Небо надо мной полыхало алым и золотым. Здесь, в этом мире, закаты были особенными — долгими, густыми, как старое вино. Я стоял и смотрел на эту красоту, которую видел уже тысячи раз, но сейчас она казалась мне… новой.

Странно. Совсем странно.

Я ведь действительно живу здесь двести лет. Два века одиночества, тишины, размеренного существования. Я устал от магического общества, от бесконечных интриг, от женщин, которые видели во мне только титул, возможности и вечную жизнь. Я ушел в добровольное изгнание, поставил защиты, отключил порталы, чтобы никто не трогал мою душу, истертую в пыль предательством и годами.

И тут является она. Падает посреди моей идеально чистой гостиной с дешевым чемоданом, набитым смешными трусами и любовными романами, и заявляет права на мою жизнь. На мой дом. На мое одиночество.

Первая мысль, когда она материализовалась в круге света, была: «Вышвырнуть вон, пока портал не закрылся». Легким движением руки, одним пассом, я мог бы отправить ее обратно, даже не заметив. Раз — и нет проблемы. Но что-то остановило. Сначала — шок от ее появления. Слишком яркого, слишком нелепого. Потом — ее глаза. В них не было расчетливости. Совсем. Не было этого липкого, приторного желания что-то получить, обмануть, втереться в доверие, соблазнить. В них был только боевой задор, искренняя, чистая злость и детское, почти трогательное: «Это мое! Я пришла! Отдай!».

Я видел много женщин. Красивых, умных, изощренных, опасных. Но такой живой, настоящей, не притворяющейся — не видел никогда.

Она не проломила портал сама. У нее нет магии, я это сразу почувствовал — ни капли, пустой сосуд. Значит, ее действительно закинула сюда Агата. Старая интриганка, которую я помнил еще бойкой девчонкой с хитринкой в глазах, явно что-то задумала. Но что? Зачем ей понадобилось отправлять правнучку в другой мир, к одинокому, уставшему от жизни магу? В приданое? В качестве троянского коня? Или просто чтобы насолить мне с того света?

Вариантов было несколько, и все они, если честно, меня настораживали. Но вместе с настороженностью пришло и другое чувство, забытое, почти атрофировавшееся — азарт.

Я улыбнулся своему отражению в оконном стекле. Из темноты на меня смотрел мужчина с посеребренными висками, усталыми глазами и кривой, почти хулиганской улыбкой. Двести лет скуки. Двести лет предсказуемости. Двести лет тишины. И тут — ОНА.

В этот момент сверху донесся грохот. Потом еще один, сильнее. Потом ее голос, полный неподдельного ужаса и возмущения:

— АААА! АААА! Оно живое! Оно на меня смотрит!

Я усмехнулся, покачал головой и, прихватив с каминной полки магический фонарик (на всякий случай, мало ли, какое чудовище она там разбудила), не спеша пошел наверх. Сердце почему-то колотилось быстрее обычного.

Она стояла посреди коридора второго этажа, прижавшись спиной к стене, вжавшись в неё так, будто хотела стать частью штукатурки. Глаза круглые, рот открыт, руки раскинуты, словно она пыталась удержать равновесие на краю пропасти. И с ужасом смотрела на швабру. Обычную деревянную швабру с мочалкой на конце, которая уже лет пятьдесят стояла в углу у окна. Только сейчас швабра не просто стояла. Она дрожала, мелко-мелко, вибрируя всем своим черенком, и тихонько подвывала — тоненько, жалобно, обиженно.

— Что это⁈ — выдохнула Ольга, не сводя с неё глаз. — Что ЭТО такое⁈

— Домовой, — спокойно ответил я, зажигая фонарик. Тот послушно засветился теплым желтым светом. — Точнее, его прислужник. Убирает по ночам, моет полы, выбивает ковры. Вы его, видимо, разбудили своим топотом. Или криками. Они этого не любят.

— Оно УБИРАЕТСЯ? — Она перевела на меня дикий, непонимающий взгляд, полный ужаса и неверия. — Это… это швабра! Она должна мыть полы, а не выть! И не трястись! И не смотреть на меня своим… своим черенком!

— Ну да. Убирается. А вы чего испугались? Она безобидная.

— Я из мира, где швабры не воют! — отчеканила она, медленно приходя в себя, но все еще косясь на орудие труда. — И не трясутся! И вообще, они пластмассовые, оранжевые и стоят в кладовке! Скучные! А это… это же монстр!

Я не выдержал. Сначала хмыкнул, потом фыркнул, а потом расхохотался. Впервые за последние лет пятьдесят — искренне, громко, от души, запрокинув голову. Смех разнесся по коридору, отразился от стен и, кажется, даже швабра перестала выть и удивленно замерла.

Ольга смотрела на меня, и в ее глазах гнев сменялся чем-то другим. Удивлением, кажется. Или облегчением. Она тоже боролась с улыбкой — я видел, как дергаются уголки ее губ, как она кусает их, пытаясь сдержаться. Швабра, поняв, что веселье не ей, обиженно взвизгнула, развернулась и, смешно перебирая черенком, словно сороконожка, уковыляла в дальний конец коридора и скрылась за портьерой.

— Поживем — увидим, — сказал я, отсмеявшись и вытирая выступившие слезы. — Спокойной ночи, соседка. Завтра будет новый день и новая битва за квадратные метры. Советую запереть дверь. А то швабра может вернуться и отомстить. За стереотипы.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел к себе, в свою спальню в конце коридора. Я чувствовал её взгляд спиной. Чувствовал, как она стоит там, с открытым ртом, пытаясь переварить всё случившееся.

Зайдя в комнату, я прислонился к двери и закрыл глаза. В ушах всё еще стоял её крик, её смешной, испуганный голос. С этой девчонкой точно не будет скучно.

Я разделся, лег в кровать с балдахином, на которой проспал двести лет, и с удивлением понял, что впервые за эти двести лет засыпаю с улыбкой. С широкой, глупой, почти мальчишеской улыбкой. И с мыслью, которая согревала лучше любого магического обогревателя: «Интересно, что она выкинет завтра? Убьет швабру? Сожжет дом? Или сварит мне кофе?».

Я заснул почти мгновенно, чего со мной тоже не случалось очень давно.