Глава 4 · Война за территорию

Я проснулась с чётким, почти физическим ощущением: сегодня — день расплаты. Сегодня я его выселю.

Мало просто выселить. Я сделаю это с блеском в глазах, с чувством глубочайшего морального превосходства и под мысленные звуки фанфар, которые будут греметь у меня в голове. Вчерашний позор, когда этот наглый маг в полосатом халате застал меня с пылесосом, который я приняла за воющую нечисть, всё ещё горел на щеках несмываемым румянцем. Он видел мои трусы с зайцами, чёрт возьми! И мои безуспешные попытки победить шнурки! Это требовало кровной мести. Этот самоуверенный тип в дурацком халате, который он носит с таким видом, будто он как минимум король вселенной, должен понять: с Ветровыми шутки плохи. Дом, доставшийся мне от прабабки, по праву принадлежит мне, а не какому-то древнему магу, который оккупировал его на пару столетий.

За окном, издевательски беззаботно, пели птицы. Солнце золотым потоком заливало мою комнату, где-то в саду, наверное, благоухали розы, а я сидела на кровати, сжимая в руках блокнот, и составляла план диверсии. Настоящий, военный, с этапами, целями и пометкой «совершенно секретно». Я чувствовала себя партизанкой в тылу врага.

План «Изгнание мага» (Операция «Возвращение»)

Блокада. Заблокировать врага в его логове. Заколоть дверь спальни гвоздями. Изнутри он не выйдет, снаружи не войдёт — идеальная ловушка. Время действия — раннее утро, пока враг дрыхнет без задних ног. Демилитаризация. Лишить врага магического преимущества. Конфисковать (или, в крайнем случае, уничтожить) все его артефакты: палочки, кристаллы, зловещие книги в кожаных переплётах. Без магии он станет обычным мужиком, а обычного мужика выставить — раз плюнуть. Лишить ресурсов. Сжечь одежду. В первую очередь — тот самый ненавистный халат, который он носит с таким королевским видом. А заодно и мантию с бархатным воротником, в которой он похож на героя любовного романа. ??? Профит! Дом мой! Чисто, законно и красиво.

Я довольно потёрла руки. План был гениален в своей простоте. Никакой магии, только женская хитрость, грубая физическая сила и немного везения. Настоящая партизанщина.

Я оглядела комнату в поисках орудий труда. Взгляд упал на старый кованый сундук в углу, который я вчера даже не открывала. Внутри обнаружилась настоящая сокровищница: куча пыльного тряпья, ржавый подсвечник, пассатижи и… МОЛОТОК! С ГВОЗДЯМИ! Я чуть не расцеловала этот молоток. Судьба явно была на моей стороне, подкидывая боеприпасы.

Прихватив тяжёлые трофеи, я на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, выскользнула в коридор. Тишина стояла просто звенящая. Дом спал, если старинные дома вообще умеют спать, а не просто притворяются. Где-то далеко внизу мерно тикали напольные часы, отсчитывая секунды до моего триумфа. Идеально.

Комната Алана находилась в самом конце длинного коридора, у окна с витражом. Массивная дверь из тёмного, почти чёрного дерева, с резными ручками в виде змей и замочной скважиной такого размера, что туда, наверное, можно было спрятать кошку. Я подкралась, затаила дыхание, приложила ухо к прохладному дереву. За дверью — ни звука, ни шороха. Спит, гад, видит десятый сон. Ухмыльнувшись, я достала первый гвоздь, приставила его к щели между дверью и косяком, нацелилась молотком…

Ударила.

Гвоздь вошёл в дерево ровно на миллиметр, жалобно звякнул и согнулся буквой «зю», как будто дверь была сделана из титана. Я вытащила его пассатижами, выругавшись шёпотом, взяла второй. Та же история. Третий согнулся ещё до удара, просто от того, что я попыталась его приставить.

— Да что ж ты такое, мать твою! — прошипела я сквозь зубы, пихая гвоздь в щель с таким остервенением, что чуть не сломала ноготь.

Дерево даже не поцарапалось. Я постучала по двери костяшками — и взвыла от боли, засунув укушенную руку в рот. Дуб? Железное дерево? Магический непробиваемый артефакт? Вокруг гвоздя даже следа не осталось, словно я тыкала спичкой в гранит.

Из-за двери раздался сонный, но отчётливый, с хрипотцой, голос:

— Ольга, если ты решила заняться плотницким делом в шесть утра, может, выберешь для этого другое место? Например, дверь в сарай. Она беззащитна, я тебе обещаю.

Я замерла, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Он не спит! Он слышал каждое моё движение, каждый согнутый гвоздь!

— Я не плотничаю! — пискнула я голосом нашкодившей кошки, понимая, что конспирация провалена с треском. — Я… я картину вешаю!

— Картину, — повторил он, и в голосе явно прорезалась широченная усмешка. — Посреди коридора. На мою дверь. В шесть утра. Шедевр, должно быть.

— Ну да! Это… это сюрприз! Чтобы ты вышел, а тут красота! Поднимает настроение!

Пауза. Долгая, тягучая, как патока.

— Ольга.

— Что? — буркнула я, рассматривая кривой гвоздь.

— Там гвозди гнутся, потому что дверь зачарована от взломщиков, нежити и навязчивых соседок с молотком. Иди лучше завтракать. Я яичницу сделал. С помидорами и беконом.

Внутри меня ярость и голод вступили в смертельную схватку. Голод проигрывал, но сдаваться был не намерен.

— Не нужна мне твоя яичница! — рявкнула я как можно громче и величественнее, развернулась и, волоча за собой бесполезный молоток, гордо удалилась в свою комнату, мысленно проклиная всё магическое на свете.

Пункт первый провален. Переходим ко второму.

Я затаилась. Выждала. Дождалась, пока Алан выйдет из дома. Он отправился в сад — поливать какие-то совершенно чудовищные кусты с красными ягодами, которые, без его магии, кажется, могли бы сожрать не только округу, но и самого поливающего. Я видела из окна, как он ходит между грядок, как солнце путается в его тёмных волосах, и сердце предательски делало странные кульбиты. Нет, сейчас не до этого! Надо срочно заняться делом, пока он занят.

Я бесшумно спустилась в гостиную. Вчера я видела здесь целую коллекцию магического хлама: кристаллы на резных полках, палочки в серебряных подставках, толстенные книги с непонятными рунами на корешках. Если я это спрячу, он останется гол как сокол! Обычный мужик без магии — и выставить его — плёвое дело!

Я подкралась к полке с кристаллами. Самый красивый, переливчато-синий, размером с кулак, манил к себе, переливаясь изнутри мягким светом. Я заворожённо протянула руку…

— АЙ! ЧЁРТ!

Кристалл полыхнул ослепительной искрой и больно, по-настоящему больно, укусил меня за палец! Как маленькая, злая, электрическая собака! Я отдёрнула руку и сунула палец в рот, чувствуя, как на языке появляется металлический привкус. Кристалл довольно замерцал, явно наслаждаясь моей болью и моим унижением.

— Ладно, — прошептала я, косясь на него с ненавистью. — Не хотите по-хорошему.

Я сдернула с дивана тяжёлый шерстяной плед и, как тореадор, накрыла им всю полку. Кристаллы возмущённо засверкали под тканью, загудели, пытаясь прожечь её, но плед, кажется, был достаточно плотным. Ура! Частичная победа!

Окрылённая успехом, я перешла к книгам. Огромный фолиант в кожаном переплёте с металлическими углами лежал на отдельном столике. Я попыталась его поднять — и охнула от натуги. Тяжёлый, зараза, килограммов двадцать, не меньше. Но я — Ветрова, во мне течёт кровь сильных женщин! Я крякнула, поднатужилась, обхватила книгу покрепче, оторвала от стола и, пошатываясь, потащила её к шкафу, чтобы засунуть в самый дальний, тёмный угол.

И тут книга открылась.

Она просто распахнулась у меня в руках, будто у неё был собственный шарнир.

И заорала.

Не фигурально, не метафорически. Она заорала буквально, дурным, леденящим душу голосом на высокой, закладывающей уши ноте, с такой вибрацией, что у меня заложило уши, а люстра над головой жалобно звякнула.

— А-А-А-А-А-А-А! ЧУЖАК! ЧУЖАК В ДОМЕ! ЧУЖАК КРАДЕТ ЗНАНИЯ! ТРЕВОГА! А-А-А-А!

Я выронила фолиант, и он грохнулся на пол, но даже не подумал замолкать. Наоборот, теперь он орал с пола, набирая децибелы. Из кухни, откуда ни возьмись, вылетела та самая швабра, с которой я воевала вчера, подлетела к книге и присоединилась к воплям тоненьким, истеричным подвыванием. Кристаллы под пледом засверкали так, будто там новогодняя ёлка замкнула, и тоже загудели на разные голоса.

— Тихо! Прекратите немедленно! — зашипела я на них, заметавшись по комнате. — Я не краду! Я переставляю! Я библиотекарь, блин!

— А-А-А-А! — орала книга. — ВОР! ГРАБИТЕЛЬ! У НЕЁ ЧУЖИЕ ГЛАЗА!

Я пнула её ногой — бесполезно, орущий кожаный кирпич. Накрыла подушкой с дивана — она стала орать глухо, но ещё громче. В отчаянии я просто села на неё сверху. Книга замолкла на секунду, видимо, переваривая такое нахальство, а потом заверещала с новой силой, теперь уже с обидой и возмущением, и я буквально чувствовала, как она пытается скинуть меня вибрацией.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Алан. С лейкой в одной руке, с секатором в другой. Весь в каплях росы, в простой белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, открывающими сильные, мускулистые предплечья, покрытые тёмными волосками. И с таким выражением лица… Если бы я не знала, что он могущественный маг, я бы поклялась, что он сейчас просто лопнет от смеха, давясь им.

— Ольга, — сказал он медленно, смакуя каждое слово. — Ты сидишь на моей «Истории магических войн». Третье издание, ограниченный тираж, подписанное самим Мерлином. Раритет, между прочим.

— Я знаю, что это раритет! — рявкнула я, вскакивая с фолианта, как ошпаренная. — Она сама заорала! Я просто хотела… ну… убрать её немного. Подальше.

— Спрятать, — любезно перевёл он на человеческий язык. — Лишить меня магии, да? Чтобы я остался беззащитным, беспомощным мальчиком, и ты могла меня выставить? Милый план.

Я промолчала, кусая губы. Он подошёл к полке, небрежно сдёрнул плед. Кристаллы радостно вспыхнули, засияли чисто и ярко, приветствуя хозяина. Он подошёл к книге, погладил её по корешку, и она мгновенно затихла, только довольно заурчала, как огромный сытый кот.

— Милая моя Ольга, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — В этом доме каждая вещь меня знает. И любит. А тебя они пока… скажем так, побаиваются и не доверяют. Так что прятать их бесполезно. Они скорее тебя покусают, сожгут или затравят до икоты, чем дадут себя унести.

Я стояла посреди гостиной, чувствуя себя самой последней дурой в мире. План «Изгнание» рушился на глазах с грохотом, достойным крушения империи.

— Ладно, — буркнула я, глядя в пол. — Тогда я пойду… мантию твою сожгу.

Он удивлённо поднял бровь.

— Мантию? Зачем?

— Ту, длинную, в шкафу висит. С бархатным воротником. Чтоб ты без парадного вида остался. Чтобы вышел в свет и все сказали: «О, а где же твоя красивая мантия? А он, наверное, уже не маг!»

Алан молча прошёл в свою спальню (дверь, кстати, открылась с лёгкостью, ни один гвоздь её даже не поцарапал) и через минуту вышел с мантией в руках. И протянул мне.

— Держи. Сжигай. Я посмотрю.

Я опешила. Это было как-то слишком просто.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Развлекайся.

Я взяла мантию. Ткань текла в руках, тяжёлая, струящаяся, невероятно мягкая, прохладная и приятная на ощупь. Воротник был расшит замысловатыми серебряными рунами, которые слабо мерцали даже при дневном свете. Красивая вещь. Дорогая. Чужая.

— Ну, ты сам напросился, — решилась я, подошла к камину, где всё ещё тлели угли, и решительно бросила мантию в огонь.

Ничего не произошло.

Мантия просто лежала там, на раскалённых углях, и даже не дымилась. Огонь жадно лизал её, пытался ухватиться за ткань, но она оставалась такой же прохладной и невозмутимой, как и сам Алан. Я смотрела, как языки пламени бессильно скользят по бархату, не оставляя и следа, и чувствовала, как внутри меня нарастает дикая, истерическая пустота. Полный провал.

— Несгораемая, — пояснил Алан из-за спины. Я даже не обернулась. — Магическая защита высшего порядка. В ней можно в жерло вулкана сигануть — не сгоришь. Только немного вспотеешь.

Я выдохнула. Весь воздух вышел из лёгких разом. Села на диван. Потом сползла на пушистый ковёр. Просто села на пол, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на узорчатом деревянном полу.

— Я сдаюсь, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Твоя взяла, Алан. Гвозди гнутся, книги кусаются, артефакты орут хором, мантии не горят. Я бессильна. Полный ноль. Война проиграна.

Он подошёл, сел на корточки прямо напротив меня. Его глаза были совсем рядом — тёмно-карие, с золотыми крапинками, и в них плясали не просто смешинки, а целые табуны весёлых чертей. И ещё что-то — какое-то странное тепло, почти нежность, от которого у меня защипало в носу.

— Ольга, не бери в голову, — сказал он мягко. — На сегодня боевых действий более чем достаточно. Объявляю перемирие. Пойдём ужинать.

— Не хочу, — буркнула я в коленки.

— Врёшь. У тебя живот уже полчаса урчит так, что я слышу даже из сада, заглушая птиц.

Я подняла голову. И в этот момент до моего носа донёсся запах. Сначала слабый, потом всё сильнее и сильнее. Откуда-то из кухни плыл такой аромат, что у меня мгновенно, предательски и громко, заурчало в животе. Жареное мясо с травами, чеснок, какой-то пряный соус, тушёные овощи… Что-то невероятное, божественное, от чего организм моментально забыл о гордости, о проигранной войне, о позоре — и включил режим «хочу жрать немедленно или умру».

— Что это? — спросила я севшим, охрипшим голосом.

— Заяц, тушёный в красном вине с можжевельником и тимьяном. С травами из моего сада. И картошечка молодая, с укропчиком и чесночным маслом.

Я застонала. Просто застонала вслух, представив эту картошку.

— Ты специально, да? — простонала я, глядя на него снизу вверх. — Сначала методично уничтожил всю мою армию, растоптал мои планы, а теперь вот так подкупаешь меня продовольствием? Низко, Алан. Очень низко.

— Я не уничтожал, — возразил он, и голос его звучал искренне. — Я просто показал, что война — это тупик. Бесполезна и травматична. А ужин… ужин я всегда готовлю на двоих. Мне просто скучно есть одному, понимаешь? Двести лет одиночества, Ольга.

Он протянул мне руку. Широкую ладонь, тёплую, с мозолями от работы в саду и тонкими, едва заметными шрамами от магических экспериментов.

Внутри меня боролись две силы. Гордость кричала: «Не смей! Он враг! Он наглый, самовлюблённый маг, который занял твой дом и смеётся над тобой!» Желудок орал дурным голосом: «Заткнись, дура! Там заяц в винном соусе! Там картошка с укропом! Проигранных войн будет ещё сто, а такой ужин — один!»

Я вложила свою ладонь в его. Он сжал пальцы, помогая мне встать. И мы пошли на кухню, рука об руку, как старые друзья.

Кухня оказалась огромной, уютной, с настоящей русской печью, которая была щедро расписана магическими вензелями, и с длинным деревянным столом, за которым спокойно могли бы уместиться человек двадцать. На столе дымились две тарелки. Заяц и правда пах так, что я готова была простить Алану всё — даже тот дурацкий халат и ситуацию с трусами.

Я плюхнулась на лавку. Он сел напротив, налил мне из пузатого графина тёмно-рубинового, густого вина. Чокнулся со мной своим бокалом.

— Ну, за перемирие? — предложил он с лёгкой улыбкой.

— За временное перемирие, — уточнила я, поднимая бокал. — Сроком действия до окончания ужина. Потом война возобновится.

— Идёт. До окончания ужина.

Мы ели молча. Я пыталась делать это чинно и благородно, как и подобается девушке из хорошей семьи. Но заяц был таким нежным, что таял во рту, соус таким ароматным и пряным, а картошка такой рассыпчатой, с хрустящей корочкой, что я быстро забила на все приличия и уплетала за обе щеки, изредка мыча от удовольствия. Алан смотрел на меня и улыбался. Не насмешливо, не ехидно, а как-то… довольно, по-хозяйски, что ли. Как будто смотрел на любимого котёнка, который наконец-то наелся.

— Нравится? — спросил он, когда я, облизав ложку, отодвинула пустую тарелку.

— Угу, — промычала я сыто. Потом спохватилась, откашлялась. — Слушай, Алан, а откуда ты вообще готовить так умеешь? Ну, серьёзно. Двести лет живёшь один с магией, с этими артефактами, с книгами — и вдруг такой кулинарный талант?

Он пожал плечами, отпил вина.

— Магия — это хорошо. Это сила, это знания. Но готовить я люблю сам. Это… успокаивает, знаешь? Даёт ощущение жизни, реальности. Что ты не просто сгусток энергии, а живой человек. Что ты что-то создаёшь своими руками, для себя. Магией можно создать идеальную иллюзию еды, любой вкус, любой запах. Но мозг всё равно обманешь, а душу — нет. Еда должна быть настоящей.

Я посмотрела на него по-новому. В этом самоуверенном наглеце, который двести лет живёт один в моём доме, оказывается, были глубины. И какая-то усталая ранимость. И чудовищное, нечеловеческое одиночество, от которого он, кажется, прячется за садом, за готовкой, за книгами.

Мне стало его почти жаль. Почти.

— Слушай, — сказала я, вертя в пальцах ножку бокала. — А может, ну его? Войну эту?

Он поднял бровь, заинтересованно.

— Предлагаешь полную и безоговорочную капитуляцию?

— Нет. Предлагаю перемирие на других условиях. Долгосрочное. Ты живёшь здесь двести лет, и я понимаю, что вышвырнуть тебя будет сложнее, чем я думала. Артефакты тебя любят, дом тебя знает. Но и я не уйду. Прабабка меня не просто так сюда отправила, в этом точно есть какой-то смысл. Давай попробуем жить вместе?

Он замер с бокалом у губ.

— Вместе? — переспросил он тихо.

— Ну, не в том смысле вместе, — поспешно поправилась я, чувствуя, как краснеют щёки. — Как соседи. Дом огромный. Места навалом. Ты первый этаж со своим садом и лабораторией, я второй, со своей спальней и, может, будущим кабинетом. Кухня и гостиная — общие. У каждого своя территория, свои правила. И никаких войн. Никаких кристаллов, кусающих за пальцы, и орущих книг. Мир?

Он смотрел на меня долго, очень долго, изучающе, пронизывающе. Потом медленно кивнул.

— Интересное предложение. Никогда не пробовал жить с соседкой. Тем более с такой… боевой и непосредственной.

— Это комплимент? — насторожилась я.

— Это констатация факта, — улыбнулся он той самой тёплой улыбкой.

Я допила вино. На душе было удивительно спокойно и тепло. Война закончилась, не успев толком начаться. Или только начиналась, но совсем другая? Та, где оружие — не гвозди и магия, а эти его улыбки, совместные ужины, споры в гостиной и этот взгляд, от которого внутри всё переворачивается и замирает.

— По рукам? — спросила я, протягивая ладонь через стол.

Алан взял мою руку. Подержал в своей. Пожал.

— По рукам, соседка. Но учти: этот договор можно пересмотреть в любой момент.

— Это ещё почему? — удивилась я.

— Потому что мне двести лет было смертельно скучно. А с тобой… с тобой весело, Ольга. Ты как маленький ураган. И кто знает, к чему такое соседство может привести? Жизнь — штука длинная, особенно у магов.

Он улыбнулся. И в его глазах я увидела тот самый огонёк, от которого внутри меня всё перевернулось и сладко заныло.

Я быстро отдёрнула руку, вскочила.

— Спокойной ночи, Алан.

— Спокойной ночи, Ольга.

Я ушла к себе, закрыла дверь (свою, не его, и без единого гвоздя), упала на кровать и долго, очень долго смотрела в потолок, который, кажется, тоже тихо посмеивался надо мной.

Кажется, я влипла. И похоже, это только самое начало.