Глава 6 · Утро втроем

Я проснулся от ощущения, что мир рухнул. Не в переносном смысле, а в самом буквальном — моему дому, который простоял незыблемо двести лет, сейчас наступал конец. Грохот был такой, словно десяток каменных драконов решили устроить чечетку на крыше. Что-то тяжелое рухнуло и покатилось, что-то хрустально-нежное разлетелось на миллион осколков, что-то зашипело с таким надрывом, как будто раненый змей. А сквозь этот хаос пробился ЕЕ голос:

— Ой.

Всего одно короткое «ой». Но в этом «ой» было столько эмоций, что я, еще не открыв глаза, понял с абсолютной ясностью: Ольга снова что-то натворила. И судя по децибелам разрушений, на этот раз масштаб катастрофы перешел все мыслимые границы.

Я пулей вылетел из кровати, путаясь в одеяле, которое, как назло, обвилось вокруг ног. На ходу натянул штаны, даже не глядя, какие попались под руку. Рубашку искать было некогда — мелькнула мысль: «В конце концов, я маг, а не светский лев, и так сойдет».

Вылетел в коридор и замер, как вкопанный.

Из гостиной валил дым. Но не простой, серый, от сгоревшей бумаги или дерева. Этот дым был густым, зеленоватым, с золотистыми искрами, которые лениво кружились в воздухе, прежде чем лопнуть с тихим «пф». Пахло озоном, как после сильной грозы, жженой резиной и… мятой. Откуда здесь мята? У меня отродясь не было мятных артефактов.

— Ольга! — рявкнул я таким голосом, каким, наверное, драконы пугали целые армии.

Влетел в гостиную и остановился, пытаясь осознать увиденное.

Картина, открывшаяся моим глазам, была достойна кисти безумного художника или пера фантаста-сюрреалиста.

Посреди комнаты стояла ОНА. В коротких пижамных шортах в мелкий розовый цветочек, в майке на тонких лямках, одна из которых кокетливо сползла с плеча. Ее рыжие волосы торчали в разные стороны, словно она только что сунула палец в розетку, а в руках она сжимала мокрую тряпку. Вид у нее был самый невинный, какой только можно изобразить, стоя по колено в дыму и пепле.

А полыхало за ее спиной знатно.

Мой древний артефакт, который я с такими приключениями добыл в руинах храма Огненного дракона и который последние тридцать лет мирно пылился на каминной полке, сошел с ума. Бронзовая голова неизвестного божества с глазами из рубинов плевалась огненными шарами в потолок с ритмичностью пулемета. С каждым плевком артефакт подпрыгивал, издавая звук, похожий на кошачий чих, и снова заряжался. Потолок уже почернел в трех местах, дорогой ковер ручной работы начал тлеть, а мои любимые шторы, которые я привез из самого Шелкового пути, жалобно съеживались, пытаясь избежать участи факелов.

И надо всем этим хаосом витал запах мяты.

— Что ты сделала⁈ — заорал я, бросаясь к артефакту, лавируя между очагами возгорания.

— Я просто вытирала пыль! — крикнула она в ответ, и в ее голосе звучала такая искренняя обида на несправедливость мира, что я на мгновение даже растерялся. — Он стоял весь серый, на него смотреть было страшно! Я хотела как лучше! Навела марафет!

— Марафет⁈ — Я едва не споткнулся о кресло. — Ольга, пыль на нем была защитным коконом! Это как одеяло! Ты сняла одеяло со спящего дракона!

Я накрыл артефакт своей рубашкой, которую все-таки успел прихватить, и начал читать заклинание гашения, путая слова от спешки. Голова древнего божества возмущенно задергалась под тканью.

— Откуда я знала⁈ — Она подбежала ко мне и встала так близко, что я почувствовал запах ее волос. — Чем помочь?

— Ничем! Стой там и не двигайся! Твоя помощь уже привела к тому, что у меня скоро не будет дома!

Артефакт икнул, выплюнул последний огненный шар (к счастью, он угодил прямо в камин) и затих, обиженно засопев. Я выдохнул, осторожно убрал рубашку. На меня смотрела бронзовая морда с выражением глубочайшей детской обиды. Казалось, она сейчас расплачется. Или снова чихнет.

Я выдохнул. Обернулся.

Она стояла в двух шагах, прижимая злополучную тряпку к груди, и смотрела на меня огромными глазищами цвета весеннего неба. В них плескалась такая гремучая смесь вины, искреннего испуга, раскаяния и плохо скрываемого жгучего любопытства, что я не знал — то ли немедленно прибить ее, то ли расцеловать.

— Прости, — пискнула она. — Я правда не хотела. Я думала, он просто статуэтка. Ну, знаешь, как те фигурки драконов, что продают на ярмарке.

— Статуэтка, — повторил я ледяным голосом. — Которая тридцать лет стоит на камине в доме мага. И ты решила, что ей нужна влажная уборка. Обычной тряпкой.

— Ну да. А что, нельзя? Тут же красиво, я подумала, что пыль портит интерьер.

Я закрыл глаза. Досчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста. Открыл.

— Ольга. Послушай меня очень внимательно. В этом доме НЕТ вещей, которые можно просто вытирать тряпкой. Каждый кристалл, каждая книга, каждая, — я ткнул пальцем в злополучный артефакт, который все еще обиженно поблескивал рубинами, — статуэтка имеют магическую природу. Их нельзя трогать без спроса. Нельзя двигать. Нельзя дышать на них, если ты не знаешь, какое заклинание на них наложено.

— Но как же уборка? — искренне удивилась она, хлопая ресницами. — У вас же должно быть чисто! Я хотела помочь, ты столько для меня сделал, а я просто лежу на диване и ем твои припасы.

— У меня есть домовые! — рявкнул я так, что, кажется, в подвале что-то упало. — Помнишь? Те маленькие мохнатые существа, которые вылезают по ночам? Швабра, которая воет, когда ей грустно? Она сама все убирает! Не надо лезть с тряпкой!

Она моргнула. Потом медленно, очень медленно перевела взгляд на угол комнаты, где действительно стояла та самая швабра, опершись на свое ведро. И швабра смотрела на нас. У швабр тоже бывают взгляды, если вы не знали. В этом взгляде читалось глубокое осуждение и профессиональная обида за то, что у нее украли работу.

— Ой, — снова сказала Ольга. — Я забыла. Совсем из головы вылетело. Думала, она просто для красоты стоит.

Я рухнул в кресло, то самое, которое чудом уцелело в этой битве. Голова гудела так, словно по ней отстукивали ритм молотом. В груди бушевало раздражение пополам с адреналином, но где-то глубоко, в самом укромном уголке сознания, уже зарождалось это предательское, щекочущее желание рассмеяться.

— Ты забыла, — повторил я, растирая виски. — Ты забыла, что в доме есть магические помощники, и решила собственными руками уничтожить мою гостиную. Тряпкой. Из микрофибры, надо полагать.

— Не уничтожила же, — пробормотала она, оглядывая почерневший потолок и дымящийся ковер с явным сомнением в голосе. — Ну… почти. Подумаешь, небольшой пожар. Бывает. У нас в общаге знаешь что творилось?

Я посмотрел на нее. На эти дурацкие пижамные шорты с цветочками, на сползшую лямку, на растрепанные волосы, в которых, кажется, запуталась золотая искорка от дыма, на эту тряпку, которую она все еще сжимала как знамя победы разума над магией, на это несчастное, виноватое, но при этом чертовски умильное лицо с капелькой сажи на кончике носа…

И я рассмеялся.

Сначала тихо, сдавленно, пытаясь задавить этот неуместный смех в зародыше. Потом громче, а потом уже просто хохотал, запрокинув голову, чувствуя, как уходит напряжение, как тает раздражение, как внутри разливается что-то теплое и совершенно неуместное в такой ситуации.

— Ты чего? — испугалась она, делая шаг ко мне. — Алан? У тебя истерика? Шок? Прости меня, дуру, я больше не буду, честно-честно! Клянусь всеми драконами! Я теперь к этим штукам даже близко не подойду!

— Ольга, — выдавил я сквозь смех, хватая ртом воздух. — Ты… ты просто… это невозможно…

— Что невозможно? — Она присела на корточки рядом с креслом, заглядывая мне в лицо с неподдельным беспокойством.

— С тобой невозможно соскучиться! — выдохнул я, утирая выступившие от смеха слезы. — Я двести лет жил в тишине и покое! Двести лет ничего не случалось! Моя жизнь была предсказуема, как восход солнца! И за три дня ты умудрилась: упасть из портала прямо мне в руки, объявить мне войну за плохое, видите ли, отношение, украсть мои личные артефакты, пытаясь докопаться до истины, посидеть на древней книге, из-за чего та обиделась и неделю не открывалась, попытаться сжечь мою парадную мантию, перепутав ее с половиком, и устроить пожар в гостиной с помощью древнего артефакта и мокрой тряпки!

— Ну… я старалась, — скромно потупилась она, но в глазах уже заплясали чертики. — Разнообразить твой досуг.

— Ты старалась? — Я снова засмеялся. — Ты издеваешься надо мной?

— Немного, — призналась она честно, и улыбка тронула ее губы. — Но не специально. Это само получается. Наверное, у меня талант.

— Талант к разрушению? Ольга, это не талант, это стихийное бедствие в масштабе одной отдельно взятой усадьбы.

Я встал, подошел к ней, забрал тряпку, брезгливо повертел в руках и отбросил в сторону. Та шлепнулась на пол, и домовые тут же утащили ее в неизвестном направлении, явно для допроса с пристрастием.

— Ольга. Обещай мне одну вещь.

— Какую? — насторожилась она.

— Прежде чем что-то сделать в этом доме — остановись. И спроси меня. Даже если я сплю. Даже если я в подвале и работаю с опасными ингредиентами. Даже если я ушел в город за травами. Спроси. Мысленно, через амулет, прокричи, в конце концов! Потому что твоя инициатива опасна для жизни. Моей жизни. И твоей тоже.

— А если ты не ответишь? — прищурилась она, и в этом прищуре читался вызов.

— Тогда не делай ничего.

— Скучно.

— Зато живые. Живые и со своим домом, а не с грудой пепла.

Она вздохнула так тяжело, словно я предлагал ей отправиться на каторгу. Потом подняла на меня глаза и улыбнулась — той своей особенной улыбкой, от которой у меня внутри всегда что-то екало и переворачивалось.

— Ладно, — сказала она. — Обещаю. Почти.

— Почти? — возмутился я, чувствуя, как внутри закипает новое раздражение. — Что значит «почти»?

— Ну а вдруг случится что-то важное? — она всплеснула руками. — Вдруг я увижу, что дом рушится, потому что у тебя там какой-нибудь артефакт сошел с ума, а ты в подвале, и надо срочно что-то делать? Я же не могу стоять и ждать, сложа руки, пока ты там ковыряешься со своими склянками, а на меня сверху падает потолок!

Я открыл рот, чтобы возразить, привел тысячу аргументов, но потом закрыл. Потому что, черт возьми, она была права. В этом вся Ольга. Если случится реальная катастрофа, она не будет ждать моего разрешения — она кинется спасать всех, не думая о себе. И, скорее всего, устроит еще большую катастрофу, но исключительно с благими намерениями. Такова ее натура.

— Хорошо, — сдался я, чувствуя себя так, будто проиграл важное сражение. — Почти. Но тогда я сам научу тебя базовым правилам безопасности. Чтобы ты хотя бы примерно знала, что можно трогать, а что категорически нельзя. Где можно проявить инициативу, а где — только звать меня.

— Учить меня? — удивилась она, и в ее глазах мелькнул неподдельный интерес. — Ты будешь меня учить? Прямо как настоящий учитель?

— А что? Не хочешь? Боишься, что будет скучно?

— Хочу! — ответила она быстро, даже слишком быстро. И вдруг почему-то покраснела, отведя взгляд.

Мы стояли посреди гостиной, среди остатков дыма и стойкого запаха гари, в пижамах, и смотрели друг на друга. Она — виновато и смущенно, я — с чувством, похожим на то, что бывает, когда смотришь с обрыва и понимаешь, что сейчас полетишь вниз, и остановиться уже нельзя.

И в этот момент я осознал две вещи с кристальной ясностью.

Первая: с этой девушкой я точно сойду с ума. В ближайшее время. Возможно, уже завтра. Это неизбежно, как прилив.

Вторая: кажется, я уже сошел. Давно. Потому что мне это нравится. Мне нравится этот хаос, этот шум, этот пожар, эти ее дурацкие выходки. Мне нравится, что в моем доме, который двести лет был тихим склепом, наконец-то появилась жизнь. Бестолковая, опасная, но жизнь.

— Завтракать будешь? — спросил я, чтобы сменить тему, потому что молчание становилось слишком тяжелым.

— Ага, — кивнула она, и лицо ее просветлело. — А что?

— Яичницу с беконом. Иди умойся, на тебя смотреть страшно — вся в саже. И в искрах. И вообще, от тебя мятой пахнет. Откуда мята?

— А, это я освежитель воздуха в твоем артефакте нашла, — беззаботно махнула она рукой. — Думала, если он чихает, может, ему приятный запах понравится. Брызнула немного.

Я закрыл глаза. Артефакт обиженно икнул из угла.

— Иди умойся, — только и сказал я.

Она убежала наверх, цокая пятками по лестнице. Я остался один. Щелкнул пальцами, активируя программу тотальной уборки — домовые вылезли из всех щелей, засуетились, принялись заделывать потолок, оттирать ковер, утешать обиженный артефакт, который они бережно обкладывали подушками.

Я пошел на кухню, достал сковороду, разбил яйца, бросил нарезанный бекон и вдруг поймал себя на том, что напеваю. Какой-то старинный мотив, который слышал в юности. Двести лет молчания. Двести лет тишины. И вдруг — напеваю.

С ней точно будет весело. И пусть весь мир подождет.