глава третья

Амнистия и раскол: Схватка за Гатчину

Петербург замер, затаив дыхание. Траурные флаги на дворцах соседствовали с лихорадочной суетой в министерствах. Георгий понимал: время — его главный союзник и его самый беспощадный враг. Коронация была назначена через месяц в Москве. Короткий срок — почти вызов многовековой традиции, требовавшей долгой подготовки. Но Георгию не нужны были фейерверки, ему нужна была печать легитимности на документах, которые изменят ход истории.

Первым указом нового Императора стал Манифест об амнистии.

«Мне не нужны мученики в Шлиссельбурге, — размышлял Георгий, подписывая плотный лист бумаги. — Революция питается обидой. Если я выпущу тех, кто просто читал запрещенные книги или спорил в кружках, я лишу радикалов их "пехоты". Террористы с бомбами — другое дело. Их я передушу по одному. Но студенты и интеллигенция должны увидеть во мне не жандарма, а Первого Гражданина».

Амнистия произвела эффект разорвавшейся бомбы. Либеральные газеты, еще вчера называвшие его «американским выскочкой», захлебнулись от восторга. Петербургская интеллигенция, привыкшая ненавидеть власть, внезапно замолчала, пытаясь осознать: неужели на трон сел второй Александр Освободитель, но с деловой хваткой Петра Великого?

Вечером того же дня в Гатчинском дворце состоялось заседание Семейного совета. В огромной зале под портретами предков собрались Великие князья — костяк Дома Романовых. Огромные, статные мужчины в золоченых мундирах, они представляли собой внушительную силу, распоряжавшуюся армией, флотом и огромными капиталами.

Георгий вошел в зал вместе с Викторией. Она была в простом черном платье, без бриллиантов — лишь обручальное кольцо и стальной взгляд.

— Дяди, братья, — начал Георгий, не садясь во главе стола, а прохаживаясь вдоль него. — Я собрал вас не для того, чтобы выслушивать соболезнования. Ники погиб. Но Россия жива, и она больна. Я привез из Америки не только контракты, но и понимание того, что мы стоим на краю пропасти. Если мы не перестроим империю за пять лет, нас сметут. Мне нужна ваша поддержка. Не как родственников, а как соратников.

В зале повисла тяжелая пауза. Первым заговорил Великий князь Владимир Александрович, старший из дядей, человек властный и консервативный до мозга костей.

— Ты начал с того, что выпустил из тюрем тех, кто расшатывал трон твоего брата, Георгий, — голос Владимира Александровича гудел под сводами. — Это не начало правления. Это начало капитуляции. Мы не можем поддерживать авантюру. И Москва... Зачем такая спешка с коронацией?

Он обвел взглядом присутствующих, ища поддержки.

— Аликс ждет ребенка. Вдова Императора носит под сердцем его наследника. Закон требует подождать. Если родится мальчик, он будет законным наследником Ники. Коронация сейчас — это плевок в память о брате и попытка узурпации.

За столом начался гул. Семья мгновенно раскололась.

Группа «Легитимистов»: Владимир Александрович и младшие братья Николая требовали отложить коронацию до августа, надеясь, что рождение сына Аликс оттеснит Георгия от власти.

Группа «Модернистов»: Великий князь Николай Николаевич (Младший), человек военный и решительный, неожиданно ударил ладонью по столу.

— Довольно! — рявкнул Николай Николаевич. — Пока мы будем ждать «наследника», Япония достроит свои броненосцы, а англичане окончательно запутают нас в долгах. Нам нужен дееспособный Император сегодня! Я присягнул Георгию и поддержу его. Армия не может ждать милости от чрева Аликс.

Виктория, до этого хранившая молчание, сделала шаг вперед. — Господа, вы обсуждаете право на трон так, будто Россия — это наследственное поместье, которое можно оставить под замком на полгода. Но за границей на нас смотрят не как на семью, а как на государство. Если мы проявим слабость сейчас, кредиты будут аннулированы, а границы — нарушены.

«Умница, Тория, — подумал Георгий. — Бей по самому больному — по их кошелькам и престижу».

Георгий остановился напротив Владимира Александровича. Его взгляд был холодным и пронзительным, словно он видел дядю насквозь — со всеми его страхами и привилегиями.

— Дядя, я уважаю ваше беспокойство о легитимности, — произнес Георгий тихим, но абсолютно ровным голосом. — Но я не буду ждать фантомов. Коронация в Москве состоится через три недели. Тот, кто приедет и присягнет — останется в Семье и получит возможность строить Новую Россию вместе со мной. Тот, кто решит остаться в Царском Селе подле Аликс — волен делать это. Но помните: содержание ваших дворов, ваши должности в ведомствах и ваше право именоваться Императорскими Высочествами — всё это зависит от воли правящего монарха. А монарх здесь — я.

По залу пронесся шепоток. Это был прямой вызов. Георгий открыто применил тактику «кнута и пряника», которую усвоил у американских корпоратов.

— Вы угрожаете нам лишением содержания? — ахнул один из младших князей.

— Я предлагаю вам выбор между созиданием и забвением, — Георгий развернулся к выходу. — Виктория, идем. Нас ждут дела. А вы, господа, подумайте. Поезд в Москву отходит через двадцать дней. Места в нем хватит не всем.

Когда они вышли из залы, Виктория едва заметно выдохнула. — Ты был очень жестким с ними, Жорж. Владимир тебе этого не простит.

— Мне не нужно его прощение, Тория. Мне нужно, чтобы он меня боялся, — Георгий сжал кулаки. — Ротшильд был прав: Аликс — их знамя. Но это знамя из тумана. Скоро оно рассеется, и тогда они приползут сами. А пока... пока нам нужно готовить Москву. И пулеметы. Особенно пулеметы.

Он вызвал Зубатова. — Сергей Васильевич, усильте наблюдение за Владимиром Александровичем. И подготовьте список тех офицеров гвардии, кто выразил сомнение в присяге. Мы не будем их арестовывать. Мы просто переведем их... на Дальний Восток. Поближе к будущему фронту. Пусть учатся воевать, а не интриговать.