Глава 12

Не дожидаясь, когда улица проснётся и наполнится повседневным гомоном, Дарёна покинула пожарище. Сжимая в кулачке отцовскую брошь, она брела по мостовой, направляясь в сторону Лубянки и надеясь, что провидение само приведёт её в нужное место.

Миновав белокаменный Кузнецкий мост, девочка проходила мимо дома с большими окнами и выступающим над дверью козырьком, когда до неё донёсся запах свежеиспечённого хлеба. В животе сразу заурчало. Только теперь она поняла, что больше суток ничего не ела, если, конечно, не считать нескольких горстей смородины. Замерев у входа, Дарёна некоторое время рассматривала красочную вывеску с надписью «Трактиръ» с нарисованными на ней блюдами с окороком, жареным гусем, графином с вином и краюхой хлеба. От созерцания яств есть захотелось ещё больше, но вот так запросто заходить в незнакомое место было страшно.

Не в силах уйти, она ещё некоторое время топталась у входа, а голод между тем всё громче напоминал о себе. Разжав кулачок, Дарёна с тоской взглянула на брошь, но, вспомнив обещание, данное почившему отцу, нахмурилась. «Нет, продавать тебя я не стану, — глядя на поблескивающий камень, подумала она. — Ты — мой оберег. Я должна справиться сама» — и спрятав драгоценность в карман, девочка, наконец, решилась распахнуть дверь. От хлынувших из трактира аппетитных запахов закружило голову, и Дарёна дала себе зарок, что голодной отсюда не уйдёт. Немного придя в себя, девочка сделала несколько шагов и огляделась. В большом зале, заставленном столами, никого не было. Слева от входа вдоль стены на второй этаж поднимались деревянные ступени, видимо там сдавались комнаты, а справа от лестницы тянулась длинная стойка, с наставленными на неё большими фаянсовыми кружками и стеклянными бокалами.

— Тебе чего? — вдруг раздался грубый окрик, и, повернув голову, девочка увидела вышедшую из боковой двери, дородную женщину.

— Мне бы покушать чего, — робко топчась на месте, проговорила Дарёна. — Хоть кусочек хлебушка и немного молочка.

— Ишь, хлебушка ей захотелось. И молочка… А деньги у тебя есть? — с резким акцентом, выдающим в женщине немку, спросила она. Девочка отрицательно покачала головой, и тётка грозно подбоченилась. — Ну вот и проваливай отсюда! Нищим не подаём!

— А я не нищая! — протестующе качнув головой, воскликнула Дарёна. — Я же не за просто так. Я отработаю!

— Отработаешь? — немка, приподняв брови, скептически оглядела «работницу» с ног до головы. — И что же ты делать умеешь?

— Всё умею. И посуду мыть, и пол мести, и стирать. А если надо и на кухне почистить, нарезать что, — затараторила малорослая работница.

— Хм… А лет-то тебе сколько? Девять? Десять? — лицо хозяйки стало более заинтересованное. Дарёна свой возраст уточнять не стала, а тётка, видимо, этого и не ждала, а вновь задала вопрос. — И откуда ты такая взялась?

— Я-то? — переспросила Дарёна, стараясь сообразить, как лучше ответить.

— Не из беглых? — немка подозрительно прищурилась. — Мне отвечать за укрывательство крепостных желанья нет!

— Не-е-е! Я из слободских, — заверила девочка. — Мамка давно померла. Ещё во время чумы. Я совсем маленькая тогда была. А тятенька… — она замолчала, собираясь мыслями. — А он недавно…

— Пил, небось? — спросила тётка, презрительно поджав губы. Втянув голову в плечи, Дарёна молчала, не желая оговаривать отца, но её замешательство немка поняла по-своему. — Понятно. Пил. И куда в них собак столько влезает? — она пригрозила кулаком неизвестному выпивохе и озадачено взглянула на девчонку. — И с кем ты теперь?

— Ни с кем, — Дарёна ещё ниже опустила голову. — Нет больше у меня никого. И дома нет.

— А с домом что?

Дарёна уже было хотела сказать, что дом сгорел, но вовремя поняла, что своим ответом может себя выдать, и снова замолчала.

— Небось забрали за долги пьянчужки отца? — предположила тётка.

Покраснев до корней волос, девочка кивнула. Раньше ей врать не приходилось, да ещё вот так, оскорбляя память родного человека.

— Хм. Помочь сироте — дело богоугодное, — проговорила немка, показав в подобии улыбки хищные зубки. Но, видимо, сомнения в её душе всё же оставались. — А чего вся в саже? Где так вымазалась?

— Так тут на Кузнецком дом сгорел, вот я и шарилась… Думала, может, чего ценного найдётся? — на этот раз честно ответила Дарёна.

— А-а-а. Слышала, — закивала тётка и с любопытством взглянула на девчонку. — Ну и что нашла что-то?

— Нет, — опустив глаза, Дарёна покачала головой. — Если что и было, всё полицейские забрали.

— Говорят, там всё подчистую сгорело: и дом, и сам хозяин с дочерью, и прислуга его. Господи, упокой души усопших, — покачав головой, хозяйка перекрестилась и, наконец, смилостивилась. — Ладно, возьму тебя. Пойдём. Только сразу предупреждаю, даром кормить не буду! — заявила тётка и повела за собой. — Повезло тебе. Бывшую посудомойку два дня как выставила.

— А за что? — спросила Дарёна, семеня за хозяйкой.

— Мала ещё про то знать, — пробурчала немка.

Тётка провела её длинным коридором и, остановившись возле распахнутой низенькой двери, проговорила:

— Спать вот здесь будешь, под лестницей, — она показала на покрытую соломенным матрасом лавку и повела новую работницу дальше. — Посуду будешь мыть там, рядом с поварней[1]*, — они оказались в небольшой комнате, заставленной чанами, тазами и вёдрами. По всем стенам располагались полки, заставленные кухонными принадлежностями. — Пойдём, дам тебе во что переодеться, — немка повела к следующей комнате, где на полках были сложены постельное бельё, чистые скатерти, салфетки и полотенца. В углу стоял объёмистый сундук, и, порывшись в нём, хозяйка достала юбку и рубаху. — Вот держи. Великовата, конечно, но, где надо, подтянешь, завяжешь, а затем подошьёшь. Шить-то умеешь?

— Умею, — ответила Дарёна.

— Сначала помойся. Во дворе баня, там и бельё стираем, — она указала на дверь в конце коридора. — Найдёшь. А как переоденешься, сразу в поварню ступай. И поторапливайся, дел невпроворот! — прикрикнула она, уже уходя.

Отыскав баню, Дарёна отмылась от сажи и переоделась, но прежде чем бежать на кухню, никак не могла решить куда бы спрятать батюшкину брошь. Оставлять ту в кармашке платья не хотелось, а вдруг кто найдёт, да позарится? Тогда оторвав лоскут от сваленного в угол тряпья, она завязала свой оберег в маленький узелок и, подцепив на льняную бечёвку, закрепила его на поясе под юбкой. «Вот, и рубаху подвязала, и в сохранности вещица будет», — подумала Дарёна и лишь тогда поспешила в поварню.

Там уже во всю кипела работа: пара молодых поварят: один сивый, другой чернявый — суетились возле разделочных столов, а румяный невысокий толстячок строго отдавал приказы, сам колдуя у печи. Стоило девочке показаться на пороге, как тётка воскликнула:

— Вот, знакомьтесь, наша новая посудомойка!

Все, отвлёкшись от дел, устремили на девочку глаза, и повар недовольно надул и без того пухлые щёки:

— Марта, это ж тощий цыплёнок! — воскликнул он. — Она ведро с водой поднять не сможет!

— Смогу! — уверено заявила Дарёна.

— Сможет она, — фыркнул повар и ещё больше нахмурился. — И до полок не дотянешься, пигалица мелкорослая.

— Ничего, я табурет подставлю и дотянусь.

Расплывшись в язвительной улыбке, Марта торжествующе зыркнула на толстяка.

— А ты, Яцек, думал, я тебе справную коханочку[2]* подберу? — хихикнула она. — Вот тебе, кобелина триклятый! А то поглядите на него! Вместо теста чужие титьки мять надумал?! — она пригрозила довольно увесистым кулаком.

— Ну что ты, дорогая. Я же говорил, бес попутал, — заныл толстяк, всем видом напоминая большого нашкодившего кота.

— Чего ржёте? — рявкнула тётка на хихикающих поварят и перевела взгляд на ничего не понимающую девчонку. — А ты что зенки пялишь? Вон, ешь давай, и за работу! — Марта кивнула на приготовленный ломоть хлеба и кружку молока и вышла из поварни.

Дарёну два раза просить не пришлось, она тут же набросилась на скромное угощение. Съев всё до крошки и выпив, как ей показалось, самое вкусное в своей жизни молоко, девочка отёрла губы и вздохнула.

— На, держи ещё пирожок, — сжалился над нею Яцек и сам отправился в кладовую.

Новая посудомойка принялась уплетать и пирог, попутно слушая историю Марты, охотно рассказанную поварятами. Оказывается, лет двадцать назад молодая немка вместе с мужем приехала в Россию, где они открыли трактир. Поваром тогда наняли поляка Яцека, а сам Ганс управлял хозяйством и стоял за барной стойкой. Когда же во время чумы муж умер, Марта занялась делом сама, а поляк вскоре занял место не только на кухне, но и в постели хозяйки.

— Они что, поженились? — сквозь набитый угощением рот, спросила Дарёна.

– Чтобы в одной постели спать, необязательно в церковь идти, — хихикнул сивый.

— Только армантом он оказался непостоянным. Нашего Яцека время от времени «на сладкое» тянет, — хохотнул чернявый.

— Я тоже сладкое люблю. Особенно малиновое варенье, — невинно хлопая ресницами, сказала Дарёна, чем вызвала взрыв хохота.

— Ой и глупая ты ещё! — махнул на неё рукой чернявый, и оба поварёнка вернулись к работе:

Девочка непонимающе пожала плечами и, проглотив последний кусочек, почувствовала в животе тёплую сытость. После еды захотелось спать, но, вздохнув, она поднялась из-за стола, прекрасно понимая, что за просто так никто её кормить не станет.

За целый день новая посудомойка не присела. Марта сама крутилась как белка в колесе и спуску никому не давала. К вечеру трактир ещё больше наполнился посетителями, и работы у всех прибавилось. Лишь когда наступила ночь, хозяйка сжалилась.

— Ладно, на сегодня хватит. Иди спать. С утра домоешь, что осталось.

Стоило Дарёне прилечь, как она сразу уснула. Ей не мешали ни жёсткий тюфяк, ни доносящийся сквозь тонкую перегородку шум разгульного веселья, и в эту ночь ей не снилось ничего…

[1] Поварня — это старинное название кухни или специального отдельного строения для приготовления пищи.

[2] «Коханочка» (польск. kochanka с уменьшительным оттенком) переводится на русский язык как возлюбленная, любимая, милая или, в более нейтральном/прямом смысле, любовница.