Глава 13

Трактиры были своеобразной визитной карточкой старой столицы. Москвичи могли ничего не смыслить в политике, не разбираться в театральном искусстве, но точно знали, где подают лучшие расстегаи, а где — самые вкусные кулебяки, где недоливают пива, а где самое крепкое заморское вино. Заведение же, в котором Дарёна нашла приют, занимало среди них среднее положение. Трактир Марты отличался наличием приличной кухни и относительно недорогими ценами. Здесь подавали фрикасе из курицы или телятины, рагу, паштеты из печени, готовили и традиционно русские блюда, такие, как щи, уху, ботвинью[1]*, жареного поросёнка с гречневой кашей или дичь: зайчатину и кабанятину.

Чернь сюда не пускали, да голытьба и сама предпочитала более дешёвые кабаки с простой едой и выпивкой, правда, и высшее сословие в заведение немки почти не заглядывало. Зато в трактир частенько захаживали преуспевающие купцы, чиновники и провинциальные дворяне, где между подачей блюд охотно обменивались новостями. Сюда приходили не только пообедать или пропустить чарочку-другую, здесь заключали сделки, порой достаточно крупные и, бывало, обсуждали дела государственной важности, даже если сами посетители были далеки от придворной жизни.

Для Дарёны потянулись серые будни. Весь её мир сжался до подсобных помещений трактира, его заднего двора и маленькой каморки под лестницей, где она могла отдохнуть в относительном уединении. Голоса за тонкой стеной ей совсем не мешали, и даже наоборот девочка нашла в чужих разговорах некое развлечение. Выковыряв в доске сучок, она могла украдкой наблюдать за посетителями, что стало для неё некой отдушиной. Совсем рядом бурлила другая жизнь, и это было очень увлекательно. Посетители приходили и уходили, одни веселились, другие скучали, кто-то спорил или даже ругался, кто-то вёл душевные беседы или просто сплетничал.

Вот и сегодня, стоило Дарёне вернуться в свой закуток, как услышав разговор, она прильнула к отверстию в стене. За столом, стоящим перед её убежищем, ужинали трое мужчин, по внешнему виду похожих на купцов.

— А я вам говорю, неладно с тем пожаром, — выпив рюмку, проговорил человек с большим пузом и огладил ухоженной ладонью окладистую бороду. — Ювелир тот явно с дьяволом якшался.

— Наверняка, — хрустнув солёным огурцом, согласился более тощий собеседник. — Говорят, будто он в своей мастерской из простой породы золото отливал. О, как!

— Свят, свят, — заохал третий человек с намечающейся на голове проплешиной. — Неужто философский камень нашёл?

— Как есть нашёл, — качнул головой тощий, не забывая закусывать телятиной. — А душу дьяволу продал.

— Да неужто?! — округлил глаза плешивый.

— Всё верно, — крякнул толстяк. — Вот господь на него пожар и наслал. Чтобы скверну выжечь.

— Да, да, люди сказывали, будто после пожара на пепелище всю ночь призрак бродил. Ой, и завывал так, аж жуть! — проговорил тощий и передёрнул плечами, не то от суеверного ужаса, не то от глотка креплёного вина.

— Призрак?! — плешивый рьяно перекрестился. — Чей призрак? Хозяина лавки?

— Нет, дочки его.

— Э-эх, грех-то какой, — плешивый осуждающе покачал лысиной. — Ладно сам с дьяволом дружбу водил, а что же дитя безгрешное за собой в преисподнюю потащил?

— Всё так… — снова хрустнул огурцом толстяк.

— А с местом-то под домом теперь как? — спросил плешивый.

— Как, как? Раз наследников никого не осталось, в государеву казну перейдёт, — потянувшись к паштету, проговорил толстяк.

— Эх, престижное местечко, доходное, — мечтательно чмокнул губами тощий.

— Было доходное, да всё вышло, — фыркнул толстяк. — Нечистое ныне то место. Проклятое! Какое уж там дело открывать?

— Это да… — плешивый с сожалением вздохнул. — Деньги вложишь, а как всё прахом уйдёт? Как у того ювелира.

Согласившись с приятелем, купцы выпили ещё по чарочке и перешли на темы вовсе не для детских ушей. Почтенные отцы семейств занялись обсуждением прелестей разбитных девиц из весёлого дома на соседней улице, только Дарёну ничуть не интересовала непотребная изнанка взрослой жизни, она обдумывала услышанный разговор. То, что история с пожаром обрастала домыслами, а её ночное бдение на пепелище отчего дома приняли за блуждания призрака, одновременно и огорчало, и радовало.

Печалило то, что отца обвиняли в связи с дьяволом, но вызванный этим суеверный страх вселял надежду, что хотя бы в ближайшее время на её сгоревший дом никто не позарится. «Эта земля по праву моя, — хмурясь, подумала Дарёна и вздохнула: — Только как я смогу предъявить свои права? Маленькая глупая девчонка… Что ты можешь? — от осознания собственной беспомощности её охватило отчаянье, и только вера в высшую справедливость заставила взять себя в руки. — Нет, я вырасту и обязательно найду решение. Я придумаю, как отомстить убийцам отца!»

— Дашка! Где ты, дрянная чумичка[2]?!* — вывел из задумчивости крик Марты. — Ждешь, когда святой Иаков сам эти горшки перетрёт?

Подскочив, Дарёна покинула своё убежище и, побежав по коридору, наткнулась на хозяйку.

— Вот она! Доннерветтер! Посмотри на свои руки — это не руки, это грабли у копалки! Ты мне весь гешефт погубишь, неряха нечёсаная! У тебя в голове не разум, а кислая капуста. Если через минуту тарелки не будут сиять, как лысина бургомистра, ты у меня не помои будешь доедать, а сухую корку в подвале! Марш работать, а то я познакомлю твою спину с моим добрым прутом!

Девочка поспешила мыть посуду, а когда добралась до своего тюфяка, у неё уже не оставалось сил следить за пиршеством в зале.

За работой дни казались похожими один на другой, и даже люди за перегородкой стали не столь интересными. Завсегдатаев заведения Дарёна стала узнавать в лицо и могла наперёд сказать, какой заказ сделает каждый из них. Зато благодаря разговорам за стеной она знала, наверное, все новости и сплетни о жителях Москвы.

Так пролетела осень, и настала зима, а в холодные вечера посетителей в таверне значительно прибавилось. Бедной посудомойке некогда было присесть, и как-то, выгадав минутку, она добралась до ложа и, блаженно растянувшись на жёстком тюфяке, прикрыла глаза: «Я только немножечко полежу и вернусь к своим чанам, — подумала она, невольно погружаясь в сон, но громкий возглас полового[3]* вернул девочку в действительность.

— О! Господа, пожалуйте сюда! Самое лучшее место! Вас здесь никто не побеспокоит. Присаживайтесь, господа. Чего изволите заказать?

В голосе рыжего дылды слышалось столько почтения и даже подобострастия, что любопытство заставило Дарёну подняться. «Интересно, перед кем это Флор так стелится?» — проворчала она, прильнув к отверстию в стене.

Поначалу её взору открылась лишь спина полового, но, когда тот, приняв заказ, ушёл, усталость у Дарёны, как рукой сняло. В нескольких шагах от неё сидел поручик Пушнов в компании двух молодых мужчин. Глядя на его холёное лицо, девочка плотно сжала губы, сдерживая желание закричать.

— С чего это ты решил здесь откушать, Луи? — с пренебрежением оглядев публику, проговорил Пушнов. — Ни в картишки переброситься, ни баб распутных пощупать.

— Серж, зато здесь нам никто не помешает, — ответил худощавый господин, поглядывая по сторонам. Дарёна сразу узнала голос француза и теперь могла разглядеть его лицо. — Самое подходящее место, чтобы обсудить наше дело.

— Говорят, здесь отличная кухня. Повар хоть и поляк, но в мастерстве не уступает французам, — с некоторым акцентом заявил третий, незнакомый Дарёне человек.

— Признайся, Луи, ты решил это проверить? — хихикнув, спросил Пушнов.

— Чтобы отведать настоящие французские блюда, надо посетить Париж, — надменно задрав крючковатый нос, заявил Бротар.

Между тем господам принесли заказ, и половой, разлив вино по бокалам, удалился.

— И что же это за дело? — спросил поручик, пробуя рагу. — Хм, в самом деле недурственно, — отметил он, с возросшим азартом приступив к еде.

— А это нам расскажет наш добрый друг, Адриан, — француз кивнул на сидящего с ними блондина. — Он только что вернулся из Голландии, и у него есть кое-что интересное.

— И что же это? — продолжая есть, пробубнил Пушнов.

— А вот взгляните на это, — блондин положил на стол денежную купюру достоинством в пятьдесят рублей.

— Очень мило, Адриан, — поручик усмехнулся. — Ты хочешь заплатить за наш ужин?

— Хочу, но не этой купюрой, а вот этой, — блондин положил рядом ещё одну ассигнацию.

— Не понимаю, — перестав есть, Пушнов с интересом поднял брови.

— Не томи, Адриан, объясни, что за игру ты задумал, — нетерпеливо ёрзая на стуле, проговорил Бротар.

— Вы, правда, не видите разницы? — голландец довольно прищурился.

Критически поджав губы, Пушнов взял плотный белый листок.

— А что здесь не так? — он повертел купюру в руках. На одной стороне по периметру шла напечатанная чёрной краской рамка из орнамента, в середине располагалось достоинство купюры. — Вон и водяные знаки вроде есть. — Пушнов показал на надписи: вверху — «ЛЮБОВЬ К ОТЕЧЕСТВУ», внизу — «ДЕЙСТВУЕТ К ПОЛЬЗЕ ОНОГО», по бокам — «ГОСУДАРСТВЕННАЯ КАЗНА». По углам водяного знака находились гербы четырёх российских царств: Астраханского, Московского, Казанского и Сибирского. Ниже на бумаге стоял порядковый номер и четыре подписи должностных лиц. Поручик поджал губы. — Вроде всё на месте и как полагается. В чём подвох?

— Подвох в том, что она поддельная, — Адриан насмешливо оскалился.

— И откуда она у тебя? — косясь по сторонам, тихо спросил Пушнов.

Все трое наклонились ближе к столу, и голландец проговорил:

— В Амстердаме я познакомился с примечательными господами. Имена называть не буду, сами понимаете, дело щекотливое… Так вот. Узнав, что я направляюсь в Россию, они предложили мне провезти через границу вот эти банкноты.

— Ты сильно рисковал, когда согласился на такое дело, — нахмурившись, проговорил Пушнов.

— Да, Адриан, не так давно вышел запрет на вывоз и ввоз ассигнаций за границу, — согласился Бротар. — Власти хотят остановить поступление фальшивок в страну.

— Неужели? — брови блондина насмешливо взлетели вверх. — И это говорите мне вы? Насколько я помню, опасность вас никогда не пугала. Особенно когда есть возможность получить неплохой куш[4].* Подумайте. Дело выгодное.

— Конечно, соблазнительно, — мечтательно улыбнувшись, задумался Пушнов. — Несмотря на приличное жалованье и доходы с поместья, денег мне не хватает.

— Подумай, Серж, если действовать осмотрительно, то никто не узнает, — проговорил француз.

— Ты прав, Луи, — снова заговорил Адриан. — План таков: мы расплачиваемся фальшивками, а получаем сдачу настоящими деньгами. Комар носа не подточит!

— Да только использовать их следует там, где деньги льются рекой, — вступил в дело Пушнов.

— Правильно, чтобы никто не запомнил, кто такой купюрой расплатился, — поддержал его Бротар.

— А дальше, если всё пройдёт гладко, мы придумаем, как ассигнации переправлять через кордоны, — голландец подмигнул приятелям.

— За удачу! — воскликнул поручик, и, засмеявшись, приятели подняли бокалы.

Дарёну за стенкой затрясло от ненависти. Где справедливость?! Негодяи, убившие её отца и бедную Лизу, как ни в чём не бывало ходят по земле, веселятся, строят подлые планы, и всё им нипочём! Девочке хотелось наброситься на этих гадких людей, но она в бессилии лишь сжала маленькие кулачки и, не желая больше видеть их довольные лица, поспешила к своим чанам с грязной посудой. А когда, закончив с работой, она вернулась в свою каморку, к её облегчению, Пушнов с компанией успели покинуть заведение. Только несмотря на усталость, Дарёна долго не могла уснуть. В ушах стоял мерзкий хохот Пушнова и его друзей, поднимая в душе жгучую жажду мести.

[1] Ботвинья — это старинный холодный суп русской кухни на основе кваса в сочетании отварной зелени (ботвы, щавеля, шпината), огурцов и рыбы.

[2] Чумичка — это не только кухонный половник, но и бранное прозвище для грязной поварихи или судомойки, которая вечно вся в саже и помоях.

[3] Половой» — это устаревшее слово, обозначавшее трактирного слугу, аналог современного официанта.

[4] Куш — большая сумма денег.