Глава 15

Прошло около трёх недель с того дня, как в трактир наведались полицейские. Дарёна часто вспоминала о смелом господине со шпагой на боку и не теряла надежды, что снова его увидит: «Уж тогда-то я ему всё расскажу! — мечтала она. — Он точно сможет призвать этого Пушнова к ответу». Но дни тянулись, Крашевский в заведении Марты больше не появлялся, зато в трактир вновь завалилась компания Пушнова.

В этот вечер посетителей было особенно много. Все сбились с ног: и половые, и поварята с поваром, и Ганс за барной стойкой, да и сама Марта крутилась, словно белка в колесе. Конечно, и Дарёне работы прибавилось: кроме мытья посуды ей то и дело приходилось исполнять поручения то одного, то другого.

— Дашка, а ну огурцов солёных принеси! — кричал один из поварят, вручая ей в руки небольшую бадейку[1]*, и девочка спускалась в погреб к кадушкам и бочонкам с соленьями.

— А ну дуй в амбар! Мука закончилась! — орал другой, и Дарёна неслась на хозяйственный двор.

— Пигалица, чего прохлаждаешься? — бранилась Марта. — Там в сарае крыса попалась, пойди вытащи её и заново крысоловку заряди.

Последнее поручение было особенно неприятным.

— Фрау Марта, а как же я её вытащу? Она ж кусается, — попыталась возразить Дарёна.

— Уже не кусается. Сдохла она. Иди, говорю! — прикрикнула хозяйка, и девочка поплелась в сарай.

При виде дохлой крысы бедняжку передёрнуло от отвращения.

— Ой… И как же мне тебя оттуда достать? — пропищала она и огляделась. Обнаружив сваленную в угол ветошь[2]*, Дарёна взяла достаточно большой лоскут и, стараясь не прикасаться к взъерошенной шёрстке голыми руками, вытащила тельце из ловушки. — Бедненькая, ты же не виновата, что ты — крыса, — прошептала она, вдруг проникшись к грызуну сочувствием. — Эх, и куда тебя теперь девать? — задалась она вопросом и, так ничего не придумав, завернула трупик в тряпицу и потащила в дом, собираясь спросить хозяйку о дальнейшей судьбе убиенной, но стоило ей переступить порог, как новый окрик заставил её забыть о планах.

— Пигалица, ты где шатаешься? — налетел на неё повар. — Тарелок чистых не осталось, быстро тащи!

Положив завёрнутую в саван крысу в уголок, Дарёна бросилась к своим тазам, а перемыв посуду, направилась в свою каморку, решив немного передохнуть.

— Дашка, посторонись! — воскликнул половой.

Девочка прижалась к стене, освобождая дорогу слуге, важно несущему большое блюдо, накрытое круглой крышкой. Но стоило половому сделать несколько шагов, как из поварни раздался голос Ганца.

— Иван, стой! Прихвати ещё бутылку Бургундского для господина Пушнова. Там в погребе на левой полке лежит.

— Может, Дашка пусть сбегает? — воскликнул слуга.

— Нашёл кого за таким дорогим вином посылать, — фыркнул в ответ повар. — Перепутает ещё. А если разобьёт? Кто отвечать будет?

— Ладно, — недовольно поморщившись, отозвался половой и, взглянув на Дарёну, вручил ей блюдо с заказом. — Подержи. Я быстро.

— Это для господина Пушнова приготовили? — кивнув на закрытую крышку, поинтересовалась Дарёна.

— Для кого же ещё? — проворчал Иван и скрылся за дверью.

Непонятно, какой чёрт дёрнул девчонку, только решение возникло само собой. Забежав в мойку, Дарёна выложила кусок ароматнейшей телятины на чистую тарелку и, метнувшись к свёртку в углу, заменила его крысой. Когда половой появился в коридоре, посудомойка, как ни в чём не бывало, вручила ему блюдо.

— Передайте господину Пушнову приятного аппетита, — пропела она, расплывшись в язвительной улыбке.

Не обращая на малявку внимания, Иван поспешил в обеденный зал, а Дарёна кинулась в каморку, желая своими глазами увидеть, как на «подарочек» отреагирует её злейший враг. Половой поставил блюдо на стол, разлил по бокалам вино и удалился. Девочка замерла в предвкушении, но Пушнов не торопился приступать к трапезе, а, потягивая вино, вёл никчёмные разговоры с Бротаром и ещё каким-то незнакомым господином. Дарёна сидела как на иголках в ожидании, когда же они откроют крышку, и вскоре её терпение было вознаграждено. Она еле сдержалась, чтобы не расхохотаться в голос, увидев округлившиеся глаза и вытянутые лица троицы. Правда, замешательство господ длилось недолго, истошный вопль Пушнова заполнил залу:

— Какая мерзость! — подпрыгнув с места, взвизгнул он так тонко, будто ему прищемили хвост. Его парик, не выдержав такого манёвра, лихо съехал на правое ухо, заодно прикрыв и глаз. Пушнов попытался схватиться за эфес шпаги, но лишь запутался в собственных кружевах, густо приправленных случайно перевёрнутым паштетом. — Что за шутки?! — заорал он, пытаясь вернуть парик на место. — Повара сюда!

Подскочила на ноги и Дарёна. Понимая, что выявить истинного виновника подлога не составит большого труда, а обнаруживать себя перед злодеем она не собиралась, девочка решилась бежать. В спешном порядке побросав свой нехитрый скарб в старую корзину и завязав вокруг себя шаль, Дарёна кинулась в мойку. Сложив в чистую тряпицу приготовленную для Пушнова телятину, девочка услышала, как по коридору в направлении зала потопали повар с поварятами. Она тут же проскользнула в поварню и, прихватив каравай хлеба, ломоть ветчины и кусок сыра, выбежала на улицу. Как раз вовремя. Из-за прикрытой двери раздался рёв Марты:

— Где эта мерзавка?! Притащите её сюда, я ей все руки переломаю! — орала хозяйка, отчего прыти у беглянки только прибавилось.

Перемахнув через забор, она помчалась по соседскому оттаявшему от снега огороду и, шмыгнув в калитку, выскочила на другую улицу. Петляя, словно заяц, Дарёна свернула в подворотню и, так пробежав весь квартал, юркнула в проулок. Сбавила она темп, лишь когда поняла, что погони за ней нет, а если и есть, то едва ли её найдут.

Уверенно шагая по мостовой, девочка размышляла, как ей быть дальше. Нет, она ни на миг не пожалела о содеянном. Даже если бы всё закончилось гораздо хуже и её бы поймали и высекли розгами, Дарёна всё равно бы подкинула ту злосчастную крысу, ради одной возможности увидеть перекошенную физиономию своего врага. Несмотря на непроглядную ночь, на её сердце было беззаботно и светло.

Пока беглянка бродила по улицам Москвы, в трактире Марты кипели страсти. Оскорблённый Пушнов пытался призвать к ответу виновника злой шутки.

— Простите, господин, — лепетала Марта. — Это мерзавка-посудомойка дел натворила.

— Так тащи её сюда! — кипятился клиент. — Я заставлю её сожрать эту крысу.

— Не можем, господин, — опустив плечи, пробубнил Ганс. — Чертовка сбежала.

— Сбежала? Дьявол вас подери! Я это так не оставлю! Я пожалуюсь самому губернатору!

— Умоляю, господин Пушнов! Не губите! — всхлипнула Марта. — Если бы знала, кого у себя пригрела, своими бы руками задушила.

— Что за девка?

— Да так. Сирота одна. Я над ней сжалилась, а она вот какой неблагодарностью отплатила, — проворчала немка и с раболепием взглянула на господина. — Я к ней как к родной относилась, а она меня по миру решила пустить, — погрозив в пустоту кулаком, она жалобно всхлипнула. — Вы уж не гневайтесь, сударь. А чтобы загладить вину, предлагаю откушать за счёт заведения.

— Хм, — Пушнов ненадолго задумался и, сделав важный вид, заявил. — Хорошо. Только угощать вы меня будете неделю.

Марта с досадой поморщилась, но согласилась. На том и сошлись.

Тем временем Дарёна вышла к речке Неглинной, издалека заявляющей о себе зловонным запахом. Изначально Неглинка служила защитой Кремлю, создавая вокруг крепости водную преграду. Если ещё при Иване Грозном в ее водах купались и ловили рыбу, то теперь разросшаяся за кремлёвские стены Москва превратила реку в зловонное болото. Притулившиеся на её берегах лавки, харчевни, бани и дома — все спускали нечистоты сюда, и из кристально чистой Неглинка превратилась в сточную канаву. Но и это ещё не вся беда. Небольшая речушка всего около семи вёрст длиной после таянья снега или дождей выходила из берегов, заливая не только подвалы, но и первые этажи строений, так что по части улиц приходилось передвигаться на лодках.

Правда, не так давно императрица решила обуздать нрав маленькой, но капризной реки, и берега Неглинной заковали в камень и дерево, превратив её в открытый канал с бульварами для гуляния. Да, от разливов это несколько спасало, однако благоухать она меньше не стала, что не способствовало улучшению атмосферы в столице.

Не обращая внимания на зловоние, Дарёна миновала Кузнецкий мост и пошагала дальше. Через некоторое время брусчатка закончилась, сменившись дощатым настилом, а затем дорога вовсе превратилась в земляной наезженный тракт. Оглядевшись, девочка обнаружила, что дошла до Трубной площади. Своё название площадь получила от сделанного в одной из башен крепости Белого города отверстия с решеткой, чуть больше двух саженей[3]*, из которого и вытекала речка Неглинная. В народе его так и называли: «Труба». По берегам реки находился большой рынок, а зимой здесь устраивались масленичные катальные горы и организовывались кулачные бои, без которых в Москве не обходился ни один зимний праздник.

С реки вновь повеяло гнилостью и холодом, и Дарёна, задумавшись о ночлеге, направилась по прилегающей к площади улице. Здесь теснились неказистые домишки, в которых влачили своё существование бедняки. На протяжении пути ей встретилось, наверное, с полсотни кабаков и пивных лавок, из которых доносилось шумное веселье. Наконец, остановившись возле достаточно приличного дома, девочка решилась постучать. Дверь распахнулась, и грудастая тётка в ярком платье дыхнула на Дарёну тяжёлым ароматом духов вперемешку с запахом спиртного. Из глубин жилища доносились мужской гогот, женское повизгивание и весёлые звуки гармошки. Оглядев незваную гостью, тётка удивленно приподняла бровь.

— Ты кто? — спросила она.

— Мне бы угол снять, — ответила Дарёна.

— Угол? — переспросила женщина и засмеялась. — Извини, но такой соплячке у нас делать нечего. Вон через пару кварталов есть ночлежка, там и снимешь, — сказала она и захлопнула дверь.

Пожав плечами, Дарёна пошагала в указанном направлении, стараясь определить, где же находится та ночлежка. Вскоре она добралась до двухэтажного деревянного дома с покосившейся дверью. Над нею висела тусклая масляная лампа, освещая намалёванную на доске лежанку. Дверь оказалась приоткрытой, и Дарёна осторожно заглянула внутрь. Никого не обнаружив, она сделала несколько шагов, как над ухом раздался хриплый голос.

— Тебе чаво?

Девочка вздрогнула и, повернувшись, увидела стоящего в боковой двери грузного мужика со свечой в руке.

— Мне бы угол снять, — вновь пролепетала она.

— Целый угол? А деньги-то есть?

— Есть немного.

— Сколько?

— Тридцать копеек, — соврала Дарёна, решив ничего не говорить, об оставшихся пятидесяти копейках. «Как бы последние не отнял», — обеспокоилась она.

— Хорошо, давай, на месяц хватит, — проворчал хозяин. Дарёна вытащила из-за пояса припрятанные монетки, и, заграбастав огромной лапой мелочь, толстяк удовлетворённо крякнул. — А там снова деньги готовь, — предупредил он и пошаркал тяжёлыми сапогами по коридору, освещаемый тусклой масляной лампой. Девочка несмело посеменила следом, и, заметив на её лице сомнения, хозяин усмехнулся. — Ну чаво позеленела? Да не бойся ты. Больно мне нужна такая доходяга.

Дарёна несколько осмелела и даже смогла мимоходом заглянуть в некоторые приоткрытые двери. В душных комнатах стояли ряды лежанок со спящими на них людьми. Некоторые бедолаги разместились прямо на полу, оглашая воздух раскатистым храпом.

Неожиданно путь преградила крутая лестница, и хозяин кивнул наверх.

— Поднимешься на второй этаж, а там на чердак. Пройдёшь до конца коридора, там слева дверца, туда и селись. Комнатёнка маленькая, но тебе хватит. Держи, — он протянул свечу. — А то свалишься там на ступенях, — пояснил толстяк и предупредил. — Только завтра утром вернёшь, так что зря не жги, иначе заплатить придётся.

Поблагодарив, Дарёна вскарабкалась по лестнице и нашла нужную дверь. Она оказалась не запертой, зато изнутри можно было закрыться на крючок, что девочка тут же и сделала. Облегчённо выдохнув, она огляделась. Новое жильё было не больше её предыдущего. Прямо напротив двери часть ската крыши обшили досками, соорудив невысокую стенку. Возле этой стены разместилась лежанка с соломенным тюфяком. Слева и справа топчан ограждали такие же стены из досок, видимо, на чердаке было с десяток похожих каморок. Но Дарёне повезло, одна из стен была фронтоном дома, и на ней прорубили крошечное окошко.

Кроме лежака, в комнатёнке стоял потёртый табурет с небольшой лоханью для воды и глиняной крынкой. Заглянув внутрь крынки, девочка вздохнула. «Пустая… Понятно, воду тоже самой добывать придётся. Ладно, завтра спрошу, где тут колодец», — подумала она и, обнаружив на стене несколько торчащих гвоздей, повесила на один из них свою шаль. Присев на топчан, Дарёна достала из корзины узелки с припасами и улыбнулась, вспомнив, каким образом они ей достались.

Попробовав нежнейшей телятины, девочка аккуратно сложила остатки обратно в корзину и стала устраиваться на ночлег. Задув свечу, она растянулась на твёрдом тюфяке, укрылась шалью и закрыла глаза.

«Ну что ж. Всё не так плохо. Я жива и свободна. А это уже немало», — подумала Дарёна, погружаясь в сон.

[1] Бадья — деревянное ведро

[2] Ветошь — это куски ткани, тряпки или текстильные отходы, которые используются в хозяйстве для уборки, очистки поверхностей, обтирки и т.п.

[3] Отверстие в стене Белого города было размером 5 метров.