Глава 16

Сквозь мутное окошко в каморку пробрался весёлый солнечный лучик, сообщая о наступлении утра. Дарёна сладко потянулась. Как приятно было сознавать, что можно никуда не торопиться и позволить себе понежиться в кровати, пусть даже и такой жёсткой. За ночь в комнате стало прохладнее, и не торопясь выбираться из-под тёплой шали, девочка перевернулась на другой бок.

«Как ни крути, а надо искать что-то получше. В этой конуре ещё летом пожить можно, а зимой здесь околеешь от холода», — подумала она и, немного повалявшись, всё же поднялась. Собираясь раздобыть воды для умывания и питья, Дарёна подхватила глиняный кувшин и вышла в коридор. Спустившись на первый этаж, она направилась к комнате возле входа в ночлежку, где обитал то ли хозяин, то ли местный управляющий. Дверь на этот раз была заперта и после стука открылась не сразу.

— Чаво надо? — спросил толстяк, недовольно протирая глаза от сна, а на вопрос постоялицы о воде буркнул. — Нужник во дворе, а колодец чуть дальше по улице.

Дверь тут же захлопнулась, и Дарёна направилась искать и первое, и второе. Вернувшись в свою каморку, она умылась и, перекусив, решила прогуляться по окрестностям. Теперь при свете дня беглянка смогла лучше рассмотреть, куда попала. Вдоль грязной разбитой дороги тянулись вереницы покосившихся деревянных хибар. Правда, среди них встречались и достаточно добротные, и даже двухэтажные на каменном фундаменте, казавшиеся на фоне местной нищеты настоящими дворцами. Здесь, рядом с Трубной площадью ютилась столичная беднота. Тут обитали дотла промотавшиеся купеческие и чиновничьи дети, распутные женщины, шулеры, уличные гаеры[1]* и прочий обедневший люд. Спившиеся фабричные люди, старьёвщики, тряпичники, шарманщики, собачники и просто нищие — всех приютила московская окраина. Вся эта рвань ежедневно выползала на свет божий из грязных, сырых и вонючих домишек, направляясь по улицам в поисках пропитания.

Глядя на оборванную публику, Дарёна окончательно решила, что ей как можно скорее следует сменить место обитания, а для этого ей прежде всего следовало найти работу. Не откладывая, она взялась за поиски нового места. «А что? Дело привычное — посуду мыть, — размышляла она, пытаясь найти подходящий трактир, поскольку возвращаться на Кузнецкую улицу было боязно. — А как ненароком там встретятся фрау Марта, Ганс или Яцек? Нет, они точно меня поколотят за то, что я натворила. Для начала попробую поискать что-нибудь неподалёку».

Только чем дольше Дарёна бродила по окрестным улочкам, тем больше теряла надежду. Разглядывая местные кабаки, она не решалась даже близко к ним подойти. Возле заведений с елью на крыше[2]* прямо в грязи валялись пропойцы, обессиленные хлебным вином, а когда покосившаяся дверь со скрипом распахивалась, то взору открывалась почерневшая от копоти зала, заставленная простыми лавками, столами и стойкой, за которой возвышается кабацкий целовальник, распоряжающийся чанами с вином, пивом и медом.

У самых дверей кабака обычно расхаживал наглый зазывала, заманивая прохожих зайти внутрь. Если человек поддавался на сладкие посулы: «Чарочку за счёт заведения» и переступал порог, то вскоре сам не понимал, как напивался. Забредшего сюда специально стравливали с другими выпивохами, а затем предлагали поднять бокал за примирение. Одна, вторая, третья чарка вина — и человек оставался без гроша в кармане. Нечем заплатить? Отдавай одежду, корову или даже избу — смотря, сколько «бесплатных чарок» выпил.

Видя, как из кабака выкинули очередного обобранного до нитки бедолагу, Дарёна вздохнула: «Такую блоху, как я, там в лучшем случае осмеют, а в худшем прихлопнут и не заметят...»

Так в пустых поисках прошёл день, второй и третий. Незаметно пролетела неделя. Деньги убывали, и окончательно отказавшись от затеи устроиться посудомойкой в трактиры в районе Трубной, Дарёна вспомнила про горничную Лизу. «Пожалуй, стоит попробовать наняться прислугой к ювелиру или какому лавочнику, — задумалась она. — А может, швеёй в какой салон возьмут? Или в булочную помощницей? А что? Тятенька говорил, я сообразительная, быстро обучаюсь».

Воспрянув духом, она побежала в свою каморку. Для воплощения задуманного Дарёна достала из корзины своё старое платье. После длительного лежания в свёрнутом виде, оно выглядело сильно помятым. Понимая, что раздобыть в трущобах чугунный утюг — непосильная задача, девочка решила довольствоваться тем, что находилось под рукой: рубелем[3]* и скалкой. Смочив ткань водой, маленькая хозяюшка её старательно разгладила, но получилось не очень опрятно. С трудом натянув на себя платье, Дарёна вздохнула: оно стало ей маловато. «Ничего, зато на мне и разгладится», — подумала она и, поскольку ничего лучшего у неё не было, понадеялась на удачу.

Избегая Кузнецкий мост, Дарёна отправилась в приличные кварталы. Только разглядывая её поношенное не по размеру платье и порванные башмаки с торчащими из них пальцами, ни лавочники, ни хозяева мастерских, ни тем более купцы не торопились впускать в дом странную «замарашку».

— Нет, не надо нам помощников, — отвечали одни.

— Нам мастерицы нужны, а не малые неумехи, — говорили другие.

— Проваливай отсюда! Ещё стащишь чего! — заявляли третьи, захлопывая перед девчонкой дверь.

Последнее заявление было самым обидным, и, глотая слёзы, Дарёна возвращалась в свою каморку ни с чем.

Так пролетел месяц. Денег осталось совсем мало, и девочка еле уговорила толстяка оставить её под крышей ещё на недельку.

— Смотри, в следующий понедельник не заплатишь, выгоню! — пригрозил он.

— Ничего, ничего. Там глядишь уже тепло станет, перебьюсь как-нибудь, — подбадривала себя девочка, шагая по улице в поисках заработка.

Мимо неё проезжали шикарные экипажи, проходили люди в добротной одежде. Господа разговаривали, шутили, смеялись, и никто не обращал внимания на несчастную сироту. Вокруг Дарёны возвышались красивые особняки, роскошные магазины сверкали начищенными витринами, а за дверями респектабельных трактиров слышались звон тонкого хрусталя и французская речь. Здесь царила безбедная жизнь, сверкая драгоценностями и шурша шелками. Дарёна остановилась у новой французской кондитерской. Вдохнув кружащий голову аромат сдобной выпечки и горьковатого напитка, называемого «кофий», девочка сглотнула подступившую слюну.

Сквозь стеклянные большие окна просматривался небольшой зал, где за маленькими столиками сидели дамы в модных шляпках и господа в напомаженных париках, пробуя пирожки с кремом, называемые пирожными. «Наверное, они безумно вкусные, — глядя, с каким удовольствием поедают их посетители, подумала Дарёна. — А мне приходится считать гроши, чтобы позволить себе корку хлеба». Наблюдая за райской идиллией за стеклом, она вдруг обратила внимание на своё отражение. Тощая растрёпанная оборванка на фоне изысканной публики смотрелась особенно жалко.

Неожиданно поняв, отчего никто не хочет пускать её на порог, Дарёна опустила плечи и поплелась по мостовой. Не зная, куда ей теперь податься, она брела по улице, стараясь отогнать отчаянье. К глазам вновь подступили непрошеные слезы, как в её раздумья ворвался звон колоколов. Встрепенувшись, девочка огляделась: «Может, это знак? Конечно! Господь надоумит, как мне быть!» — решила она и направилась к храму.

Оказавшись под церковными сводами, Дарёна ощутила умиротворение. Прислушиваясь к песнопениям, она взирала на потемневшие лики святых и невольно вспоминала отца, когда они вместе ходили на службы. «Я должна выстоять. Я обещала тятеньке», — подумала Дарёна и, дав себе в том зарок, перекрестилась. На душе сразу стало легче, и, слушая проповедника, сердце наполнялось надеждой. Только вечерня вскоре закончилась, и юная богомолица вместе с толпой вышла из храма. Возле церковных ворот сидели нищие, и просветлённые после богослужения прихожане охотно делились со страждущими деньгами.

«Точно! Мир не без добрых людей! — осенило Дарёну. — И мне тоже кто-нибудь да поможет. А как денег на новое платье наберу, тогда и смогу хорошую работу найти», — и с этими мыслями она поспешила в свою каморку на чердаке.

[1] Гаер — это устаревшее слово, обозначающее шута, паяца, скомороха, клоуна, который развлекает публику кривлянием, гримасами и смешными выходками; это человек, который любит паясничать, строить рожи и гримасы, чтобы рассмешить других. Слово имеет немецкие корни (от Geiger — скрипач) и встречается в литературе XVIII-XIX веков.

[2] Ель на крыше дома (в старой России, XVIII-XIX вв.) означала наличие кабака, питейного заведения или постоялого двора.

[3] Рубель — рифлёная доска. Влажное бельё наматывали на деревянный валик (скалку) и прокатывали рубелем с поперечными зубьями. Рифлёная поверхность размягчала ткань, разглаживала её и уплотняла.