Глава 17

На следующее утро Дарёна направилась к знакомой церкви. Сегодня нищих здесь было немного. У кованных ворот стояла пара старух, да неподалёку от входа в храм сидел мужичонка без одной ноги и дремал. Расположившись у паперти[1]*, девочка положила перед собой глиняный черепок для податей, и её возня разбудила одноногого. Открыв глаза, он взглянул на маленькую нищенку и нахмурился.

— Ты чьих будешь? — спросил он.

— Сирота я, — пожав плечами, ответила Дарёна, и физиономия мужичонки ещё больше скривилась. Видимо, он хотел сказать ещё что-то, но тут из храма повалил народ, и, забыв про девчонку, нищий протянул руки к прихожанам.

— Подайте калеке немощному, — заныл он гнусавым голосом. — Изувеченному османами в русско-турецкой войне.

Глядя на него Дарёна, тоже решила рассказать о своей беде.

— Пода-а-айте сироте, — запела она, с мольбой взирая на проходящих людей. — Матушка от хвори скончалась, а тятеньку лихие люди загубили.

При виде огромных несчастных глаз объёмная баба, похожая на купчиху, вытащила из кошелька алтын и подала девочке.

— Держи, горемычная, — вздохнув, проговорила она.

Следом за купчихой и другие подкидывали Дарёне монетки: кто — полушку[2]*, а кто и копеечку.

Подбирая милостыню, девочка сразу прятала монетки в маленький мешочек. Мысленно подсчитывая доход, она в душе радовалась удачной идее: «Если так и дальше пойдёт, то и за комнатку можно будет заплатить, и на платье с башмаками наберу, а там, глядишь, всё и наладится».

Люди вскоре разошлись. Дарёна тоже поднялась, собираясь сначала заглянуть на рынок, чтобы прикупить себе чего съестного, но не успела она сделать пары шагов, как одноногий подскочил с места.

— А ну стой! — заорал он и, перегораживая дорогу, обдал девчонку смрадом из смеси чеснока и кислого вина. — Куда это ты собралась, поскребыш? Давай, вытряхивай мошну! Ишь, расфуфырилась у паперти, кусок изо рта у честных калек вынимаешь!

С удивлением обнаружив у калеки вторую целую ногу, Дарёна изумлённо захлопала ресницами.

— Дяденька, отпустите... Мне на хлебушек, я — сиротка... — залепетала она.

— Сиротка? Да таких «сироток» у каждой заставы по пучку на алтын! Ты чья будешь? Чьих кровей, шлёнда?

— Ничья я... Сама по себе. И не губите, дяденька!

— Сама по себе только вошь по швам ползает! — фыркнул лжекалека. — Ишь, халява приблудная! Ты здесь без указу стоишь. Это место артельное, под атаманом ходит.

— Это как же? — растерялась Дарёна.

— А так! Моё это место! И чужим здесь неча делать!

— Что значит ваше? — возмутилась Дарёна. — Это божье место. И всяк, кто хочет, может милостыню здесь просить.

— Чего зенки таращишь? — не слушая её болтовни, прорычал лжекалека. — А ну, отдавай хлябь![3]* Не отдашь добром, я тебя полиции сдам как беспаспортную бродяжку! Тебя в смирительный дом закроют и спину розгами выкрасят!

— И не подумаю! — огрызнулась девчонка и, пряча кошель за пазуху, попятилась. — Это мне подали! И своё я не отдам никому!

— Чаво?! — мужичонка наступал. — Выкладывай хлябь, а то сейчас кондачка дам[4]*, враз дух вон! — он попытался ухватить её за плечо, но, увернувшись, девочка, со всей силы толкнув обидчика, пустилась наутёк.

От неожиданности завалившись на землю, лжекалека зачертыхался.

— Ах ты, змеища! Пёсье отродье! Чтоб тебе пусто было в оба глаза! — поднимаясь на ноги, ворчал он, а Дарёна тем временем уже во всю прыть неслась по улице. — Стой! — заорал мужичонка и бросился в погоню, но, запнувшись за привязанную к ноге палку, вновь навернулся лицом в пыль. — Стой, супостатка! Апчхи! Куда почесала, ворона бесхвостая! Апчхи! Не уйдёшь, стервятина!

Пока он, чихая и чертыхаясь, поднимался и отвязывал ремни от колена, Дарёна шмыгнула в проулок и скрылась из вида.

— Я тебя всё равно найду! — мужичонка пригрозил костылём в пустоту.

Примчавшись домой, девочка не могла прийти в себя от возмущения. «Это ж надо, леший какой, — думала она о лжекалеке. — Деньги хотел у сироты отобрать! И ведь не совестно ему?!» — но, подсчитав доход, Дарёна успокоилась, оставшись весьма довольна собой.

На следующий день новоявленная нищенка, опасаясь вновь встретиться с лжекалекой, направилась к другому храму, благо, их в Москве было предостаточно. На этот раз она решила просить милостыню у церкви Николая Чудотворца, что находилась неподалёку на Драчёвке[5].* Святой считался покровителем всех бедных, убогих, а также детей и страждущих, а потому Дарёна искренне надеялась на его помощь.

Явившись в храм пораньше, девочка отстояла службу, и стоило богослужению подойти к концу, одной из первых поспешила на выход. Убедившись, что среди нищих нет уже знакомого ей лжекалеки, Дарёна встала неподалёку от ворот и как раз вовремя, люди начали выходить из церкви.

— Подайте погорельцам… — первым заголосил худощавой парнишка.

— Не откажите сироте в милости, — следом за ним заскулила Дарёна.

Прихожане неторопливо расходились по домам: кто-то не обращал на попрошаек внимания, кто-то кидал монетку выборочно — кому-то одному, но попадались и добряки, которые одаривали подаянием всех, но понемногу. Надо сказать, публика здесь оказалась поплоше, а потому пожертвований Дарёна собрала меньше, чем накануне. Такой результат её совсем не расстроил, она успела заметить, что всё же девочке-сироте подавали милостыню гораздо чаще, чем подслеповатой бабке или парнишке-погорельцу.

Когда толпа схлынула, Дарёна вновь засобиралась домой, но тут её схватил за руку хлипкий погорелец.

— Куда собралась, выскочка приблудная? — воскликнул он. — На наше просо заришься? Здесь чужакам не место, курва мелкая!

От повторения вчерашней несправедливости у Дарёны задрожало всё внутри.

— Не твоё дело! — огрызнулась она, со злостью сжав кулаки. — Храм божий для всех один. Уйди, чучело копчёное, не то закричу!

— Кричи, кричи, дурища! Пока пристав добежит, я тебе все косы повыдергаю. А ну, кажи, что в горсти? Отдавай пятиалтынный, не то морду в кровь распишу! Ишь, лохо́вка беспаспортная!

— Не ты давал, не тебе и отбирать! — глядя на обгорелую рубаху и вымазанное сажей лицо мальчишки, воскликнула Дарёна.

— Не мне? Ну подожди, оторва! Я тебя научу уму-разуму, — зашипел он и, схватив девчонку за руку, потянулся к висящему на её поясе кошельку.

Дарёна извернулась, не позволяя отобрать у неё добычу, и укусила обидчика за грязную руку.

— Ах ты ж, дрянь! — визгнул он, отдёрнув ладонь, но успел схватить девчонку за рукав. Ткань, с резким звуком треснув по шву, обнажила худенькое плечо.

— Ну ты, гад! — зашипела Дарёна, раздувая ноздри словно норовистая лошадка. — Последнее платье мне рвать?!

В следующее мгновенье она вцепилась мальчишке в сальные волосы и потянула того к земле.

— Я тебе покажу, как сироту обижать! — приговаривала она, награждая обидчика тумаками. Мальчишка взвыл и, извернувшись, попытался вырваться из её хватки. Только оказалось сделать это можно было только вместе с волосами.

— Ах ты, кошка драная! — хрипя от боли, орал он. — Отпусти патлы, змеюка!

— Сам отвали, шельма! — ударив его локтем, кричала Дарёна. — Погорелец выискался... Сажей обмазался, а за версту чесноком разит! Ворюга! Остолоп подзаборный!

— Пусти, оторва! Чтоб тебя лихоманка затрясла! — воскликнул он, и, оставив попытки высвободить свои волосы, мальчишка ударил девчонку кулаком в живот.

Охнув, Дарёна выпустила жертву, и мальчишка петухом пошёл в наступление.

— Ну что, шлында[6]*, по-хорошему не хочешь отдавать? — полез он на неё с кулаками.

Дарёна зарычала и боднула мальчишку головой в лицо, попав точно в скулу.

— От шлынды и слышу! — огрызнулась она.

— Стерва! — заорал он. — Я тебе сейчас сусалы начищу[7]* так, что родная мать в гробу не узнает!

Дарёна не уступала, и вскоре по земле покатился кричаще-визжащий клубок.

Шум привлек внимание зевак. Люди с, интересом наблюдая за дракой, посмеивались, кто-то осуждающе качал головой, а некоторые выясняли из-за чего устроен такой сыр-бор. Среди серой толпы выделялся коренастый мужчина с рыжей шевелюрой. Остановившись поодаль, он прислонился к деревянному столбу у ворот и, поплевывая шелуху от семечек, подбадривал дерущихся ленивым смешком.

— Ишь, кошка с котом сцепились! — гудел он басом, когда девочка ухватила «погорельца» за ухо. — Рви его, малая, не давай спуску остолопу!

Зеваки хохотали, кто-то даже приценивался, не поставить ли алтын на «девчонку-задиру»? Но вдруг по улице пронёсся резкий свист.

— Архаровцы! — крикнули из толпы, и из переулка показались треуголки полицейских солдат.

Народ сразу бросился в рассыпную, а рыжеволосый, мгновенно переменившись в лице, в два прыжка оказался рядом с клубом пыли. Его огромные, как клещи, ладони мертвой хваткой впились в воротники обоих.

— А ну, шалопаи, а ну, смердящие! — рыкнул он, рывком, словно котят, поднимая драчунов в воздух так, что ноги детей едва касались земли. — В рогатку захотели? В яму к крысам? — и с этими словами потащил за собой между домами в узкий пролаз, заваленный гнилой соломой. Мальчишка с девчонкой в запале пытались достать друг друга, но мужик, встряхивая их, как щенков, буркнул.

— Заткнитесь, недоноски! Будете вякать — обоих в Москва-реку спущу с камнем на шее!

Окрик рыжеволосого несколько отрезвил дерущихся, и оба запищали:

— За что, дяденька? Я ж ничего не сделала… — захныкала Дарёна.

— Потап, она первая начала, — заныл мальчишка. — Она на фартовое место села.

— Молчать, сопливцы! — прикрикнул он и, распахнув дверь в подвал, подтолкнул парочку внутрь. Заскочив следом за ними, он о захлопнул дверцу и замер.

Спустя несколько мгновений мимо протопало несколько пар сапог.

— Ну что, Савельев, нашёл буянов? — послышался крик.

— Как в воду канули, ваше благородие! — раздалось совсем рядом.

— Да чёрт с ними, — проворчал кто-то. — Ещё за каждым голодранцем гоняться.

— И то верно, — отозвался первый голос, и вскоре раздался звук удаляющихся шагов.

Как только всё стихло, Дарёна попыталась протиснуться к двери:

— Ну я пойду, дяденька, — пролепетала она.

— Да щас! Пойдёт она! — вцепившись в её руку, воскликнул мальчишка. — Пусть деньги сначала отдаст!

— Тихо! — вновь рявкнул рыжеволосый и потащил детвору за собой. — На месте разберёмся…

[1] Паперть — крыльцо перед входом в церковь.

[2] Полушка — это старинная русская монета, которая равнялась четверти копейки (1/4 копейки)

[3] Хлябь — деньги

[4] Дать кондачка — ударить.

[5] Драчёвка, второе название Грачёвка, но первое более старое. Ныне Трубная улица.

[6] Шлында — это диалектное, разговорное слово, которое означает человека-бездельника, бродягу, лодыря, который слоняется или шатается без дела, «шляется», «шлендает» по улицам, часто в грязной или бесцельной манере.

[7] Начистить сусалы — разбить лицо.