Глава 19

Глядя на начавшееся в трактире веселье, Дарёна выдохнула, понимая, что всё обошлось, и теперь она может, ничего не боясь, просить подаяние у церкви: «Надеюсь теперь меня больше никто не тронет. А если что, даже защитит», — девочка с опаской покосилась на Рыжего.

— Ну что, горемычная, пойдём, покажу тебе твой угол, — отвлекла её от мыслей Анна и, кивнув, предложила следовать за ней. Покинув трактир, они пошагали по улице. — Ох, девонька, таких врагов себе нажила, — женщина покачала головой. — Ладно Хромой, он — слюнтяй, его раздавить несложно. Хотя тоже крови может попортить изрядно. А вот Камчатка… — она вздохнула. — У них с Потапом давно грызня идёт. Камчатка всё на его место метит, да ни умом, ни силой, ни изворотливостью не вышел. Ну да ладно. Глядишь, обойдётся, раз самого атамана себе в заступники нашла, — она открыла калитку небольшого домишки недалеко от церкви Николая Чудотворца. — Мы пришли. — Они прошли в дом, и Анна показала на отделённый занавеской угол у печи. — Вот здесь и будешь жить. Тесновато, зато в тепле.

— А платить за него сколько? — забеспокоилась Дарёна, осматривая чистенькую каморку и лавку со свёрнутым тюфяком.

— С того, что милостыни насобираешь, долю в общую казну будешь отдавать, а мне и копеек пять за месяц хорошо будет.

— А сколько в казну отдавать?

— Две трети с того, что подадут.

— Ох. Много, — вздохнула Дарёна.

— Это ещё по-божески, — хмыкнула Анна. — В других артелях такого не увидишь. Отберут всё до последней полушки. Особливо если ты — сирота. Многие работают за крышу над головой да скудную похлёбку. А коли мало принесёшь, так ещё побьют и еды лишат. У нас Потап хоть строг, но милостив.

Слышать про «милостивых» разбойников было странно, но Дарёна спорить не стала.

— А раньше кто здесь жил? — спросила она, оглядываясь.

— Меланья. На базаре ворованным тряпьём торговала. Только её архаровцы словили и в Сибирь отправили. Вот угол и освободился, — пояснила Анна и ободряюще улыбнулась. — Не трусь. Всё наладится. Столоваться на поварне будешь, а хочешь, у меня за отдельную плату. Разносолов не обещаю, но каша и хлеб есть всегда. В едальню[1]* к мужикам не суйся. Они и трезвые-то дурные, а уж пьяные, — она махнула рукой и, вздохнув, занялась домашними делами.

— А можно я за своими вещами сбегаю? — поинтересовалась девочка.

— Так кто ж не даёт? Ступай.

— И не боитесь, что я сбегу? — Дарёна с удивлением подняла бровки.

— А куда тебе бежать? — усмехнулась Анна. — Как ни крути, а лучшего места тебе не найти. И деваться больше некуда, как на паперти стоять. А вне артели побираться не позволят.

— Это правда, — Дарёна вздохнула и направилась к двери. — Я скоренько!

Забрав из ночлежки свой нехитрый скарб, девочка поспешила вернуться к Анне. «Недаром говорят: от добра добра не ищут», — размышляла она, обживаясь на новом месте.

Анна относилась к сироте по-доброму и в обиду никому не давала.

— Я ж понимаю, сама сиротой без отца росла, — говорила она. — А у тебя, горемычной, вовсе никого нет.

Вскоре Дарёна узнала, что Анна была родом из Переславля-Залесского из семьи посадского человека Герасима Никитина. Возможно, судьба её сложилась бы по-другому, если бы отец скопил для неё приданное и выдал замуж за какого-нибудь купца или местного чиновника, но родитель умер рано. Смерть кормильца нередко приводила к разорению даже состоятельных купеческих семей, а что говорить о посадских тяглецах?[2]* Неудивительно, что молодая вдова и ее малолетняя дочь оказались в бедственном положении[3]*, и когда Анне исполнилось шестнадцать, мать скоренько выдала ее замуж за гренадера Орловского пехотного полка. Так она пополнила «армию» солдатских жён — пожалуй, самых несчастных женщин в Российской империи. После замужества солдатки освобождались от всяческих обязательств перед крестьянской или городской общиной, но при этом лишались какой бы то ни было поддержки земляков.

Многие такие «соломенные вдовы» в поисках возможности прокормить себя отправлялись в Москву, где нанимались в услужение, записывались на мануфактуры, занимались рукоделием, пекли на продажу пироги и калачи, по найму стирали бельё, вели мелочную торговлю, в том числе и ворованными вещами. Солдатки не могли повторно законно выйти замуж, ведь для этого нужно было иметь на руках документ от военного ведомства, подтверждающий смерть мужа, но в этом смысле жизнь Анны была необычной: солдатской вдове удалось ещё дважды сходить под венец. Дарёна такому факту ничуть не удивилась, даже теперь будучи зрелой женщиной Анна оставалась привлекательной. Только и тут судьба посмеялась над красавицей. Что второй, что третий муж прожили недолго, и вдове вновь пришлось самой добывать на пропитание. Поначалу она зарабатывала на хлеб тем, что «мотала шёлк» на разных мануфактурах, а затем стала «торговать ветошью»[4]* на Красной площади или «под горой»[5]*. Особым спросом у горожан пользовались пёстрые платки, и Анна, приобретая краденое у «мошенников», перепродавала их «прохожим людям», имея с того приличную выгоду.

— А что? Жить-то как-то надо, — виновато вздыхала она, складывая в корзину очередную стопку ворованных вещей.

Анна же поведала Дарёне о происхождении и других обитателях окрестностей «Трубы».

Так Пётр Камчатка был выходцем из солдатских детей[6]*, которых после Петровского указа о создании регулярной армии, развелось по всем уголкам России великое множество. Воспитывался мальчишка без отца и вместе с матерью скитался по городам в поисках источников пропитания, нередко прибегая к нищенству. Мать вскоре померла, и, повзрослев, он продолжая вести бродяжнический образ жизни, зарабатывал в основном воровством.

Иван Харахорка вышел из посадско-слободского мира старой столицы. Оставшись в раннем возрасте сиротой, он, как и Дарёна, был предоставлен сам себе, так и оказался в «Волчьей долине». Хромой попал в Москву из крестьян и, потеряв связь с родной деревенской общиной, пошёл во все тяжкие. Матвей Цыган был потомственным мануфактурным работником, выросшим на Большом суконном дворе, только тяжёлую долю рабочего он легко променял на весёлую воровскую жизнь. Наконец, Потап Рыжий, сданный от посадской общины в рекруты, решил, что «тянуть солдатскую лямку» — дело не по его плечам, дезертировал из части и вернулся на родные московские улицы, где возглавил разбойничью шайку.

Ранее Дарёна почти ничего не знала о злачных местах Москвы, теперь же она имела возможность воочию наблюдать за изнанкой человеческого существования.

Окрестности рядом с «Трубой» недаром снискали дурную славу. С первого взгляда Драчевка или Козиха мало чем отличались от других улиц столицы. Может, дома здесь были не столь высокими и роскошными, а в остальном всё выглядело так же: извозчики, спокойно ожидающие клиентов, прогуливающиеся по тротуарам прохожие, коробейники, нахваливающие пироги и кренделя или предлагающие всякую нужную и ненужную мелочь. Никто здесь не прятал лиц от смущения, никто никого не осуждал, всё привычно и обыденно. Если несведущий человек забредал сюда, то вряд ли он мог понять, куда попал. А что касается кабаков на каждом шагу, да что ж с того? Или удивительное обилие легкомысленных девок на любой вкус и кошелёк, зазывающих пройти в съёмную комнатёнку… Кого тем сейчас удивишь? Наоборот, даже любопытно заглянуть во внешне «добропорядочный дом» или «швейную мастерскую», где «почтенная» вдова или хозяйка, окружённая вереницей хорошеньких «племянниц» или «мастериц», будет безмерно рада каждому гостю.

А потому неудивительно, что наглая, откровенная, удалая и разбитная площадь привлекала не только воровских людишек. Сюда за ночными приключениями наведывались подвыпившие студенты и офицеры. Желая пощекотать нервы и кошелёк, не гнушались порочным местом и купцы, а также ищущие развлечения «иного рода» благородные господа. Сюда приезжали играть в карты, просаживать состояния, пить без меры и наслаждаться греховной любовью. Здесь царили разгульный шум, звон монет и… равнодушие.

Но среди всех остальных притонов и кабаков «Волчья долина»[7]* выделялась особо. Мрачное трёхэтажное здание с четвёртым подвальным этажом и деревянной пристройкой выходило на Цветной бульвар, Трубную площадь и Драчёвку[8]*. В верхнем «дворянском» отделении было почище и посветлее, здесь вселились игроки, и под звуки скрипки лилось вино рекой.

В подвале же находилась харчевня для простого люда, и для них же сдавались номера. Даже вход в подвал — широкую дверь в стене ниже уровня тротуара не каждый мог обнаружить. А прежде, чем туда попасть, следовало пройти через коридор, по обе стороны которого тянулись небольшие клетушки, использовавшиеся и для свиданий, и для ночлега. Запах кухонного чада, смешанного с перегаром и вонью немытого тела, сырость, смрад и застойный воздух царили во всех его уголках, которые служили пристанищем для всякого сброда. Сводчатые, в потёках, потолки, никогда не мытые окна, полы, усыпанные песком, вызвали бы у обычного человека приступ ужаса, но опухшие, вонючие, потерявшие человеческий облик особи стекались сюда со всех окрестностей, и жуткое место не вызывало у них омерзения. Они просто были его частью.

Гостей здесь встречали половые с битыми рожами, вышибала с большой дубиной и падшие женщины в разных стадиях запоя. Сквозь колющий глаза дым едва пробивался свет нескольких масляных ламп, а общий гул перекрывали голоса хора солдат-песельников в сопровождении бубна.

Перевоз Дуня держала,

Держала, держала,

Перевозчика наняла,

Наняла, наняла,

В роще калина —

Темно, не видно.

Соловушки не поют!

Солист старался, выводил, и следом за ним дюжина лужёных глоток браво подхватывала припев:

— В роще калина — темно, не видно. Соловушки не поют!

Подпивший мастеровой в разодранной рубахе и сапожных обрезках на босу ногу, блестя глазами и чудом удерживая на затылке потасканную шапку, наяривал трепака, а когда хор с молодецким присвистом и трелями бубенчиков закончил песню, плясун тоже с картинным притопом застыл и эффектно развёл руками. От восторга весь кабак бесновался до неистовства, а один молодчик, грохнувшись на четвереньки, как дикий зверь заревел:

— А-а-атлична! Подать солдатам водки!

Все опустошили чарки, а кто-то, случайно или нет, задев соседа, затеял мордобой.

Пьяные драки, перерастающие в многолюдные побоища, считались здесь обычным явлением и к ним относились философски, воспринимая, как часть веселья.

Поближе к ночи сюда подтягивались люди посерьёзней, промышляющие воровством и разбоем, а нередко прямо отсюда они шли «на дело». Впрочем, после удачных вылазок «фартовые» неизменно возвращались в «полпивную», где с разгулом праздновали победу.

Завсегдатаи заведения знали, что подземелья трактира идут ещё глубже, разбегаясь в разные стороны коридорами, оставшимися ещё с конца XVII века. Эти ходы позволяли скрываться от облавы, а потому под прикрытием трактира находилось место сходок преступников. В «Преисподней» не раздавалось громких криков и не слышалось веселья, а допускали сюда только своих, тех, кого знали в лицо. Чем только здесь ни промышляли: и подделывали документы, и делили награбленное, и договаривались о новых делишках.

Полицейские в «Волчью долину» никогда не совались, понимая, что, не зная ходов, не смогут поймать никого, а вот Дарёне приходилось в притон наведываться частенько, чтобы отдать долю за возможность просить милостыню у церкви. Благодаря покровительству Рыжего, чувствовала она себя здесь достаточно уверено и, проходя мимо подвыпившей публики, всегда изображала строгую суровость, стараясь тем отгородить себя от лишних разговоров. Правда Хромой и особенно Камчатка недолюбливали «сопливую выскочку» и при случае пытались задеть.

— Кхм. Смотри, графиня наша, как фуфырится, — хихикал ей вслед Ивашка. — Вишь, как нос дерёт, ровно хрущовая[9]* дочка! Ты, Дарёнка, лоб-то у церкви не расшиби, а то хрюкало попортишь — подавать перестанут.

Девчонка, не удостоив задиру взглядом, лишь бросила через плечо:

— Ты на меня не гавкай, я под куполами стою, а ты в навозе спишь. Так и помрешь под забором, пока я свою долю в общак несу.

— Пропустите графиню сухарную! — гоготнул «погорелец» и, подскочив, ухватил её за косу. —Ты морду-то не задирай, а то в бушуе[10]* захлебнешься, сирота казанская!

— Это ты, Ивашка, на меня рот не разевай — свои зубы целее будут, — Дарёна угрожающе прищурилась. - А «графиня» я или нет — не твоего ума дело. Иди вон, сам бушуй с лаптей облизывай, - неожиданно парень ощутил у рёбер что-то твёрдое и, решив, что чумная девка ненароком ножиком пырнёт, моментально выпустил девичью косу и отпрыгнул.

Девчонка усмехнулась и тут же спрятала за пазуху тяжёлое костяное веретено. Его острый кончик, отполированный пальцами до блеска, в полумраке притона вполне мог сойти за стальное жало. Дарёна носила его, как атрибут «смирения». В случае чего, она всегда могла сказать остановившему её полицейскому, что идет к хозяйке прясть пряжу.

Ивашка, тяжело дыша, утёр вспотевший лоб, а Дарёна, поправив растрепавшуюся косу, пошла дальше, словно и впрямь за спиной у неё был не воровской притон, а дворцовая зала.

— Ишь, чистоплюйка! Лапти-то у церкви обтёрла, а воняет от тебя всё одно — нашим притоном, — затарахтел ей вслед Ивашка. — Думаешь, раз Рыжий тебя под крыло взял, так ты теперь из другой глины леплена?

— Слышь, Ивашка, — подал голос Хромой, провожая Дарёну тяжёлым взглядом, — Ты с ней не лайся. Она ж у нас «благородная». Ей скоро императрица Екатерина сама золотые червонцы в подол сыпать станет.

Мужики дружно заржали.

— Ага, — подхватил Камчатка, криво скалясь. — Только сперва пускай в Смирительном доме полы языком вымоет. Там таких «графинь» быстро в чувство приводят. Гляди, Дарёнка, Рыжий не вечен, а Волчья долина долги помнит!

Их злобные укусы девчонку мало тревожили. Главное, голодать ей не приходилось, да и работой никто не изнурял. Лишь одна мысль не давала Дарёне покоя: как отомстить убийцам своего отца и, не зная, каким образом призвать их к ответу, она старалась обучаться всему, что могло помочь ей добиться желаемого.

[1] Едальня (устарев.) — разговорный термин, обозначающий простое, недорогое место общественного питания.

[2] Тяглец (ист.) — это человек, обложенный тяглом, то есть обязанный платить государственные налоги и выполнять повинности (оброк, барщина) в России XV–XVIII веков. Это тягловый крестьянин или посадский человек, составлявший основной податный класс.

[3] За основу образа Анны взята судьба реальной женщины Анны Герасимовой.

[4] Ветошь — поношенная одежда.

[5] «Под горой» — название торгового места на Васильевском спуске.

[6] Здесь и далее за основу взяты истории реальных преступных персонажей, промышлявших на улицах Москвы 18 века.

[7] Это заведение просуществовало до 1830-х годов, а после его ликвидации «Волчьей долиной» стали называть другой разгульный трактир, находившийся у Большого Каменного моста. На том же месте, позднее построили ресторан «Эрмитаж».

[8] Поскольку описаний реально существующей в 18 веке «Волчьей долины» автор не нашла, то за основу взяла рассказы о более позднем заведении «Крым», находящегося примерно в той же локации, но уже в 19 веке.

[9] Хрущовая — богатая (жаргон)

[10] Бушуй — грязь (жаргон)