Глава 20

Несмотря ни на что, жизнь продолжалась. Дарёна регулярно ходила к церкви за подаянием и, исправно отдавая долю в казну Волчьей долины, старалась понемногу откладывать деньги. Как-то, заметив, с каким серьёзным видом «жиличка» пересчитывает, монетки Анна спросила:

— И на что копишь? Приданое что ли готовишь? — она лукаво подмигнула.

— Да какое там, — смущённо отмахнулась Дарёна. — Хорошее платье хочу купить.

— Платье? И зачем? Думаешь, милостыню лучше подавать станут? Это вряд ли, — женщина скептически покачала головой.

— Нет, не милостыню. В хорошем платье меня могут в приличный дом прислугой принять.

— Ох, дурная, — опустившись на лавку, выдохнула Анна.

— Почему дурная? — обижено надулась девочка.

— Да, что в хорошем, что в плохом платье в приличный дом тебя и на порог не пустят, — заявила женщина. — У господ на то крепостные имеются. Они если и нанимают кого, то лишь иноземцев, чтобы своих деток языкам да манерам обучать. А ты чему научить сможешь? — и взглянув в широко открытые глаза Дарёны, она хмыкнула. — Вот то-то же… Разве в какое обнищавшее семейство могут взять?.. — Анна задумалась. — Да только будешь там работать за троих, а получать меньше, чем на своей паперти. Да ещё, как в тело войдёшь, либо сынок барский, либо сам барин под юбку лезть начнёт… А защиты найти будет не у кого, — Анна вздохнула. — Уж я-то знаю, как это бывает…

— А если в дорогой трактир попробовать наняться? Я уже как-то работала посудомойкой…

— Посудомойкой? И как? Много заработала? Наверняка света белого не видела за той работой.

Дарёна нахмурилась, да, именно так всё и было, но сдаваться не хотелось, и она с надеждой взглянула на Анну.

— А если в мастерицы какие? У меня пальцы ловкие, батюшка всегда это отмечал.

— Белошвейки, что ли? Ну попробуй, если глаз не жаль. Да только я так скажу. Коли судьба тебя привела в Волчью долину, так тому и быть. На то воля Божия. И нечего его гневить. Крыша над головой есть, сыта, одета, чего тебе ещё надо?

— И что мне теперь всю жизнь на паперти стоять?

— А что? Не хуже, чем на фабрике спину гнуть. Там бабы к тридцати уже дряхлыми старухами делаются, а то и раньше помирают.

— Но и здесь опасно, — девочка нахмурилась. — А как полицейские сгребут да в каменный мешок[1]* кинут?

— Так не попадайся. Будь умнее, — ответила Анна и подмигнула. — Чёрт не выдаст, свинья не съест!

Разговор с опытной женщиной заставил Дарёну задуматься: «Может, она права? И действительно лучше мне остаться здесь? Что я смогу сделать Пушнову, если буду работать прислугой? Ещё одну крысу на тарелку подложу, если он в гости к хозяевам явится? — мысль о проделке заставила улыбнуться, но вспомнив о её последствиях, она вздохнула. — Да… Так ему не насолить. Ну и как я могу ему отомстить?»

Отказавшись от идеи наняться прислугой, Дарёна смирилась со своей новой жизнью и теперь, приходя в «Волчью долину» чтобы отдать долю в казну, не торопилась возвращаться в свою комнатёнку. Притаившись, где-нибудь в тёмном углу девчонка украдкой наблюдала за обитателями «преисподней», но особый интерес у неё вызывали «представления» карманника Цыгана, считающегося среди местных истинным воровским «аристократом». Частенько вполуха слушая болтовню собеседника, он, с ленцой развалившись за столом, играючи перемещал между пальцами игральные карты или серебряную монету. Дарёну восхищало его умение. Оно казалось волшебством, и, как-то подобрав кем-то выкинутую колоду, она тоже попыталась повторить его трюк. «Если где на ярмарке такое показать, то и неплохо заработать можно», — рассуждала девчонка, старательно упражняясь с картами. Поначалу у неё ничего не получалось, но часы упорных тренировок дали свой результат, и вскоре её представления перед окрестной детворой проходили на «ура».

В один солнечный день публику «Волчьей долины» ждало особое развлечение. Во дворе трактира сгорбленный старик воткнул в землю огородное пугало, но вместо драной рубахи накинул на его «плечи» старый кафтан, увешанный колокольчиками.

— А ну-ка, мелкота, проверим, на что вы способны, — глядя подслеповатыми глазами на местных собравшихся мальчишек, проговорил он.

— Это кто? — кивнув на старика, спросила Дарёна у Анны.

— Василий Зотов. Раньше мошенником[2]* был, каких поискать, — пояснила женщина. — Ещё при Ваньке Каине промышлял. Но теперь уже не тот… — она махнула рукой. — Как и ты подаянием зарабатывает. Вон, разве что мальцов обучать чёрной работе[3]* горазд.

Ожидая развлечение, во двор подтянулись и обитатели кабака, расположившись на завалинках[4]* и узких скамьях.

— Ну что, щенки, готовы? — между тем хихикнул дед и прищурился. — Кто первый?

— А что делать-то? — спросил Ивашка.

— А вот кто эту монету достанет, да так чтобы ни один колокольчик не звякнул, тому она и достанется, — ответил Василий, пряча в карман пугала серебряный рубль.

Детвора всполошилась и, рассчитывая на большой улов, тут же взялась ругаться и спорить, кто из них первым попытает удачу.

— Я пойду! — растолкав «пришлых», заявил Ивашка и с важным видом подошёл к висевшему кафтану. Но первое же прикосновение к карману отозвалось весёлым звоном, вызвав смех у старожилов «Волчьей долины» и довольные улыбки мальчишек, рассчитывающих, что им повезёт больше.

— Это невозможно… — обижено надув губы, проворчал пацан.

— А ты как думал? — хмыкнул Цыган, наблюдавший со стороны за представлением. — Достаточно заточить писку[5]* и кошель у тебя уже в руках? А ты попробуй незаметно залезть в карман и не к «сырому»[6]*, а человеку в здравой памяти. — В заключении своих слов он словно из воздуха извлёк бубнового туза. — Тут нужны ловкие руки.

— Цыган прав, — старик вздохнул, демонстрируя дрожащие пальцы. — Мои руки уже не те. Мой главный враг…старость. Так что тебе, Матвей, и щенков учить.

— Да кого тут учить? — воровской «аристократ» обвёл взглядом свору оборванцев. — Это вам не кистенём размахивать, — он с насмешкой покосился на сидящего рядом Камчатку. — Это искусство, которому может научиться не каждый.

— Ну да, тебе бы только пальцы гнуть[7]*, — фыркнул тот.

— Да, Егор, настоящим мошенником нужно родиться, — ответил Цыган. — У него должны быть быстрый ум, железная воля, выдержка, и он должен стать хорошим артистом, — после последней фразы Камчатка насмешливо фыркнул, а Матвей по-дружески положил тому руку на плечо. — Да, да. Не смейся. Мошеннику приходится общаться с жертвой да так, чтобы тот ничего и не заподозрил, — и широко улыбнувшись, Цыган прямо перед носом собеседника качнул на пальце золотые часы на цепочке. При виде вещицы Камчатка округлил глаза и растерянно похлопал себя по карманам.

— Ну ты ж… — только и смог выдохнуть он, и все присутствующие заржали. Лицо Камчатки налилось дурной кровью — издёвка попала в цель. — Ах ты, широхвост[8]* подзаборный! — прорычал он, вырывая свои часы из рук Цыгана. — Своих щипать вздумал? Гляди, Матвей, доиграешься со своими филипками[9]*. В Управе-то тебе не часы качать будут, а рёбра на дыбе пересчитывать!

Цыган лишь лениво отмахнулся и хохотнул:

— Не кипятись, Егор. Я ж тебе показываю: пока ты на меня бычился, я твой шмель[10]* уже прибрал. А барин на Кузнецком и вовсе не заметит, как без штанов останется, пока я ему про погоду петь буду.

Ловкий трюк привёл шпану в неистовство, и обступившие Цыгана мальчишки наперебой заголосили, толкаясь и заглядывая мастеру в глаза.

— Цыган! Попробуй меня! Меня! — наперебой кричали они, прыгая не хуже кузнечиков.

— Ну что ж… Валяйте, — Матвей кивнул на кафтан и, вальяжно расположившись на лавке, усмехнулся. — Поглядим, у кого пальцы из мяса, а у кого из дерева вытесаны.

Детвора друг за другом с азартом бросилась выполнять задание, но никому не удалось добраться до монеты, не звякнув колокольчиком. Когда последний малец под насмешливое улюлюканье отошёл от кафтана и старик уже собирался его убрать, из угла раздался негромкий голос.

— А можно я? — на свет шагнула Дарёна.

— Ой, смотрите, графиня! И она туда же! — захохотал Ивашка, и по двору прокатилось мальчишеское хихиканье.

— Пусти её! — гоготнул Камчатка, подмигивая Ивашке. — Пущай позорится! А как звякнет — всем нам по чарке поднесёт за потраченное время! А ну, цыц, саранча! Дайте девке опозориться в тишине!

Все тут же затихли.

Дарёна молча направилась к пугалу. Все притихли, предвкушая потеху, но девчонка вела себя странно. Она не бросилась к кафтану с жадностью мальчишек, а остановилась в полушаге, выпрямив спину.

— Гляди, молится! — вякнул кто-то из угла, но под тяжёлым взглядом Рыжего быстро заткнулся.

Сделав круг, Дарёна, наконец, остановилась. Она на мгновение прикрыла глаза, отсекая вонь притона и издевательский шёпот Ивашки. В этой темноте она снова была в мастерской отца. Дарёна помнила, как он учил её держать тонкую золотую проволоку — так, чтобы не погнуть, но и не выпустить. Она «видела» этот проклятый рубль сквозь сукно так же ясно, как грань алмаза. Когда её веки дрогнули и открылись, взгляд девочки стал пустым и прозрачным. Дарёна не дышала. Правая рука скользнула к клапану кармана, и во дворе стало так тихо, что было слышно, как у забора вылизывается дворовый пёс.

Между тем левая ладонь девчонки, словно тень, притёрлась к сукну под самым дном кармана, едва ощутимо принимая на себя тяжесть серебра.

Матвей Цыган, до этого вальяжно развалившийся на лавке, вдруг подался вперёд. Его глаза, привыкшие подмечать малейшее движение шулерского пальца, сузились. Он единственный заметил этот манёвр с «подстраховкой» веса.

— Ишь ты... смекнула, егоза, — едва слышно, одним дыханием выдохнул он. На его губах промелькнула тонкая, почти хищная усмешка. Он понял: девчонка не просто везучая, у неё есть расчёт. Пока мальчишки рвали ткань, надеясь на скорость, эта «графиня» работала с равновесием, как заправский весовой мастер на монетном дворе.

В следующее мгновенье в абсолютной тишине девочка продемонстрировала монету, и ни один медный бубенец даже не качнулся.

— Гляди-ка... — выдохнул Камчатка, и в его голосе впервые не было насмешки.

— Ну что, щенки, видели? — хмыкнул Цыган, окинув публику ироничным взглядом. — Она его не тащила. Она его выпила из кармана, ровно воду, — он удовлетворённо поджал губы. — А ты — молодец, малая. Рубль твой.

— Это у неё случайно получилось! — выкрикнул Ивашка.

— А у тебя случайно не вышло, — хихикнул старик Зотов.

— Иди-ка сюда, — приказал Цыган, а когда Дарёна подошла, бесцеремонно взял её за руку и перевернул ладонью вверх. — Ты где так кисть сорвала, малая? Кожа тонкая, а хватка — как у щипцов. У тебя пальцы-то не воровские, у тебя они... живые. Слышат, где нитка слабее, где монета тяжелее. — Он обернулся к Рыжему и сплюнул: — Хватит ей у церкви поклоны бить. У неё рука «золотая». Такую на паперти держать — всё равно что бриллиантом гвозди заколачивать.

— Я ж не спорю, — Потап пожал плечами. — Ну что, Дарёнка? Пальцы у тебя тонкие, а воля, видать, железная. Пойдёшь к Матвею в науку. Будешь у него «ширмой» и «маяком». Он тебя научит, как у господ из-под носа не копейки, а золото уводить.

— Так она же девка! — возмутился Ивашка.

— Да, Рыжий! — прохрипел Камчатка, не выдержав. — Бабье дело — на коленях стоять, а не в карманы лезть! Подведёт она нас под кнут!

Потап резко обернулся, и его лицо исказила злая усмешка:

— Она — девка, Егор, пока рукоделием занимается. А как руку в карман сунет, она — мастер. Ты вон своими лапищами только подковы гнуть горазд, а она нам такие куши принесёт, что ты про водку забудешь и на наливку перейдёшь.

— Слышь, шпана! — воскликнул Цыган. — С этого дня Графиня у церкви лоб не бьёт. На паперти любой дурак стоять горазд, а тут... тут дар божий.

«Шпана» заурчала, но возразить больше никто не посмел.

С того дня Дарёна больше просить милостыню не ходила, а перешла в обучение к Матвею.

Теперь Ивашка и прочие задиры стали её побаиваться. Одно дело — сирота, которую из жалости приютил Рыжий, и совсем другое — «щипачка», которую отметил сам Цыган.

[1] Каменный мешок — тюрьма.

[2] Слово «мошенник» происходит от древнерусского «мошна» (мешочек для денег, кошелек) т.е. это человек, который крадёт из мошны (кошелька), затем когда Пётр 1 ввёл в обиход европейский костюм с карманами, приобрело значение карманного вора (карманника) и позже обманщика.

[3] Пойти на чёрную работу (воровск. жаргон 18-19в.) — отправиться на кражу.

[4] Завалинка — это традиционная невысокая земляная насыпь или искусственный выступ вдоль наружных стен деревянного дома (избы), предназначенные для утепления нижней части строения (фундамента и нижних венцов) в зимнее время. Часто использовалась как место для сидения.

[5] Писка — специально заточенная монета (пятак), края которой были острыми, как бритва.

[6] Сырой — пьяный человек как потенциальная жертва. Современное вульгарное «бухой» (то есть «набухший») имеет такую же внутреннюю форму.

[7] «Гнуть пальцы», это как раз намёк на тренировки пластичности пальцев, которыми воры занимались в тюрьме.

[8] Широхвост — прозвище для ловкого, изворотливого человека, иногда с оттенком «мошенник».

[9] Филипками — фокусами (жаргон.)

[10] Шмель — в воровском арго того времени так часто называли кошелёк с деньгами (потому что «жужжит», когда полный)