Глава 21

Поначалу секреты воровского «мастерства» казались Дарёне забавными, она легко вытаскивала монетки и кошельки из карманов наряженного пугала.

— Смотри и запоминай, малая, — говорил Цыган, показывая на привязанный к поясу пугала мешочек. — Как знаешь, мошну[1]* носят за поясом или в глубоких складках кафтана, а шнурок обвязывают вокруг ремня, дабы мошенники, типа нас, её не увели. Тебе же надо срезать шнурок одним движением, чтобы её владелец о том ни сном, ни духом не прознал. — Цыган ловко подхватил мошну, демонстрируя своё умение. — А вот лакомку[2]* женщины носят поверх юбки, и, поскольку она висит на поясе, нужно незаметно подрезать тесьму да так, чтобы лакомка упала в твою ладонь, а не на землю, — вскоре и нарядная карман-сумочка оказалась в его руках. — Но сложнее всего новомодные бумажники для ассигнаций, — он усмехнулся. — Поскольку прячут их во внутренних карманах, и сама понимаешь, чтобы добраться до них приходится буквально залезть господину за пазуху, — Цыган дружески обнял пугало, и в следующую секунду в его руках оказался кожаный бумажник.

Наблюдая за воровскими художествами наставника, девочка лишь дивилась его изворотливости, особенно, когда он показывал своё мастерство на живых людях. Когда они прогуливались по базару, Матвей мог ради забавы вытащить у прохожего из кармана табакерку, понюхать табак и возвратить её обратно ничего не заметившему владельцу, к искреннему восторгу подопечной.

Дарёна старалась стать достойной похвалы такого мастера, а потому усердно упражнялась с пугалом. Её пальцы, с детства приученные отцом к тонкому пинцету и крохотным камням, работали уже машинально. В этой ловкости не было злого умысла — лишь привычное для неё «рукоделие», которое в трущобах Волчьей долины обрело иную, хищную цель. Она ещё не видела за набитым соломой кафтаном живого человека, способного ударить или кликнуть стражу, для неё это оставалось лишь проверкой мастерства, азартным состязанием с самой собой.

Глядя на её успехи, Матвей довольно крякнул, потирая небритый подбородок, а после нескольких дней таких тренировок он, наконец, заявил:

— Ну, графиня, пора тебя в дело брать, — в его глазах блеснул азарт. — Завтра пойдешь со мной на Кузнецкий мост. Посмотрим, как ты сможешь сладить с настоящим бархатом. Только помни: колокольчик промолчит — куш твой, и голова на плечах останется. Зазвенит — и Рыжий не выкупит, в Яму угодишь.

На следующее утро Цыган разбудил её засветло. Сам нарядившись в одежду приказчика средней руки, он и для Дарёны подобрал пусть и не новое, но вполне приличное платье.

— Запомни, хороший куш можно взять лишь у богатых, а потому, чтобы не вызвать у них подозрений, хороший мошенник должен выглядеть как порядочный человек, — расчесав гребнем волосы, он надел шляпу и взглянул на ученицу. — Ну как? Похож я на татя?[3]*

— Нисколечко! — хихикнула Дарёна, повязав на голову платочек.

Они отправились «на охоту».

Москва, как всегда, просыпалась шумно:

— Сбитеню горячего!

— Блины-пироги!

— Кому патоки? — неслись крики со всех сторон, перекрываемые грохотом карет по булыжнику и звоном колоколов.

Среди шума и мельтешения прохожих Матвей чувствовал себя, как рыба в воде, и быстро приметил жирную цель.

— Вон видишь? — не оборачиваясь, проговорил Матвей, показывая глазами на купчиху, в шелковом шугае, которая увлеченно торговалась за ленты. — Лакомка на поясе поблёскивает, прямо сама в руки просится. Ты знаешь, что делать.

Дарёна подошла ближе и, словно рассматривая ленты, покосилась на дородную женщину. Она разглядывала её круглое, раскрасневшееся от спора лицо, и в горле встал ком. Отец всегда говорил: «Честное имя дороже золота», — и помня его слова, девочка так и не смогла поднять руку, чтобы срезать лакомку. Тем временем купчиха успела расплатиться и довольная собой направилась к другому прилавку.

— И что ты, святоша, задымила? — раздалось над ухом. Подняв глаза, девочка встретила ледяной, колючий взгляд Цыгана. — Глаза вылупила, а руки в брюхе спрятала?

— Так… совестно мне, — пролепетала Дарёна. — Ну как чужое брать?

— У таких, как ты, «честных», кишки от голода первыми сохнут. Посмотрела? Полюбовалась? Теперь жуй свою совесть вместо калача! — рявкнул он.

— Так… Жалко мне её стало…

— Что?! Жалко? — Цыган расхохотался и, резко замолчав, презрительно прищурился. — Жалость — это удавка на твоей шее, Графиня. Либо ты режешь тесьму, либо Долина завтра вырежет тебя. Поняла?

— Поняла, — прошептала Дарёна.

—Ладно, — глядя на её поникшие плечи, фыркнул Матвей. — Так и быть. Сегодня в пекло не полезешь. Слушай сюда. Стой рядом, рот разинь, изображай сиротское горе. Если кто на меня глянет — охни или подолом задень. Твое дело — отвод глаз.

Девочка согласно кивнула, и они неспешно последовали за купчихой. Стоило той вновь завести торг, как Цыган остановился у того же прилавка.

Дарёна замерла в шаге от купчихи, цепко наблюдая за обоими. Она видела, как длинные ловкие пальцы Цыгана, словно паучьи лапки, заскользили к её пышному боку, где под складками одежды висел тяжелый кошелек-лакомка. Пальцы Матвея уже коснулись тесьмы. Один рывок — и дело сделано.

«Не могу», — пронеслось в голове. Девочка попятилась, но неожиданно купчиха начала оборачиваться.

— Ой, барынька, милая! — вдруг пискнула Дарёна, наступая женщине на край подола и преграждая ей обзор. — Подайте сиротке на пропитание, Христа ради!

Матвей успел. Кошелёк исчез в его рукаве мгновенно, как испарился, а купчиха, брезгливо отпихнув попрошайку, фыркнула: «Пошла вон, сопливая!» — воскликнула она и пошагала прочь, не заметив пропажи.

Когда они отошли в переулок, Цыган прижал Дарёну к стене. — Ты чего задрожала, дура? — его глаза недобро сверкнули. — Чуть дело не сорвала! Если бы она дёрнулась — нас обоих в кандалы.

— Я... я не могу так, Матвей, — прошептала она, вытирая вспотевшие ладони о подол. — Она же добрая… Наверное...

— Добрая? Наверное, — Цыган злобно усмехнулся. — Она тебя сопливой обозвала, даже не взглянув, и ты думаешь, она добрая? Сегодня ты её пожалела, а завтра она мимо твоего трупа проедет и платочком нос прикроет, чтоб не воняло. Запомни, Дарёнка! В Волчьей долине добрых нет, там только сытые или голодные. Так что выбирай. Или берись за дело, или иди назад к Ивашке — навоз лизать.

— Я постараюсь, — прошептала девчонка, и Матвей вздохнул.

— Эх, малая... Руки у тебя золотые, да душа бумажная. Чёрт с тобой. Хотя первый блин получился комом, пойдём всё же отметим первую вылазку.

Они, не торопясь, шагали по Кузнецкому, как мимо них пронеслась карета и, остановившись у сверкающей витринами ресторации, перегородила весь тротуар. В этот момент из дверей ресторации вышел лакей, вынося на подносе остатки пиршества — кости и залитые соусом куски дорогого белого хлеба. К человеку с объедками тут же бросился старик:

— Куда ж ты такую сыть несёшь, сердешный?! Одели милостью убогого, не дай с голоду помереть. Благодетель, хоть корочку, хоть косточку, обглоданную... Бог тебе за доброту воздаст!

— Пошёл вон, шелудивый! — лакей брезгливо пнул попрошайку сапогом. — Не порти вид господам! — он поспешно увернулся от старика и пошагал к загону во дворе, откуда слышался собачий лай.

Проводив его голодным взглядом, нищий снова протянул руку к вышедшему из кареты нарядному господину в напудренном парике.

— Христа ради, барин, хоть копеечку...

Господин достал надушенный платок и, прижав его к носу, бросил через плечо:

— Уберите это чучело, от него воняет!

— Смотри, Графиня, — шепнул Цыган. — Этот барин сейчас за один вечер здесь спустит столько, сколько вся Волчья долина за год не проест. А старику копейку пожалел.

У Дарёны внутри что-то оборвалось. «Для них я — такая же грязь на булыжной мостовой, как этот старик», — подумала она, и пальцы её сами собой сжались в кулаки. Она вспомнила отца — как тот до поздней ночи трудился над тончайшей филигранью, чтобы выплатить налоги таким вот господам. Помнила, как Пушнов, не моргнув глазом, будто кучу мусора сжёг её дом. «Все эти люди вовсе не добрые, — неожиданно поняла девочка, глядя на прогуливающихся по улице разодетых господ. — Они… Они жадные! А их милостыня у церкви — это всего лишь мзда[4]*, чтобы Господь не мешал им грешить дальше…» Словно, услышав её мысли, Цыган проговорил:

— Им нас не жалко. Почему же мы должны их жалеть? – вздохнув, он вытащил пятак и бросил его нищему. – Держи. И помолись за меня…

Дарёна подняла на наставника печальные глаза.

— Матвей, — негромко позвала она.

— Чего тебе, Графиня?

— Пойдём отсюда, Матвей… Здесь воняет богатеями.

Через пару кварталов они зашли в трактир, где Цыган заказал себе рюмочку беленькой и закуску, а для Дарёны чаю и пироги.

Пироги здесь оказались исключительно вкусными, и, осторожно прихлебывая жирный сок из надкушенного расстегая, девочка с интересом слушала разглагольствования разомлевшего от выпитого воровского мастера.

— Эх, тетёха! Настоящий мошенник должен быть артистом! — говорил он, вальяжно развалившись на стуле. — Вот слушай. Как-то я подметил купчишку, который на ярмарке за представлением наблюдал. Остановился я рядом, а он возьми и заговори со мной. Чуешь, какой коленкор? Моя рука у него в «закромах», а я, чисто ангел, беседу соловьём заливаю. Вот где воля, Дарёнка! Вот где мастерство! А ты… сопли распускать…— Цыган осуждающе махнул рукой, и Дарёна в ответ лишь виновато вздохнула. — Ладно, пока не заматереешь, будешь на подхвате. Но смотри, не подведи, — он пригрозил ученице пальцем.

На том и сошлись.

Выходя на дело, Дарёна «в пекло» не лезла. Её задачей было вовремя оказаться рядом, принять добычу и раствориться в московской толпе прежде, чем жертва почувствует холодок в пустом кармане. Они работали без слов: Матвею достаточно было едва заметно повести бровью или поправить сбившийся кушак, чтобы девочка поняла — пора «снимать урожай». Из них вышел на редкость ладный тандем. Пока девчонка, зажав кошелёк под шалью, юркой тенью ныряла в переулок, Цыган оставался на месте. С самым сокрушённым видом он первым бросался на помощь обворованному господину, громче всех причитая о «нынешних лихих людях» и даже тыча пальцем в сторону какого-нибудь случайного прохожего или усердно заглядывая под колёса карет в поисках «пропажи».

Чуть позже, они встречались на задворках Волчьей долины и там, вдали от чужих глаз, строго делили «улов»: весомая часть неизменно уходила в котёл — на общак Рыжему, чтобы никто не смел попрекнуть их куском хлеба или защитой. Остальное Матвей щедро делил «по совести».

— Видишь, графиня, — приговаривал он, пряча свою долю в потайной шов кафтана, — ремесло наше честное: кто смел, тот и съел. А главное — работа чистая: ни крови, ни крика.

Пересчитывая медные и серебряные гроши, девочка чувствовала странную гордость. В эти минуты ей казалось, что она медленно, по монетке, выкупает у судьбы свою новую жизнь.

После очередной успешной вылазки, Дарёна, оставив Цыгана отмечать в трактире удачу, решила в одиночку прогуляться по Кузнецкому мосту. Ноги сами принесли к её сгоревшему отчему дому. Заметив, как люди, проходя мимо пожарища, украдкой крестятся, она усмехнулась, а глядя на чёрные головёшки, тяжело вздохнула. Никто не думал расчищать завалы, и пепелище вовсю зарастало травой. Но самое удивительное, оправившись от пожара, на прежнем месте свежей порослью зеленела бузина. «Тятенька, скоро будет два года, как тебя со мной нет, — прошептала сирота, с тоской взирая на руины. — Да, я смогла выжить. Но я ещё недостаточно сильная, чтобы за тебя отомстить».

Она вновь вздохнула и побрела по улице. По краям мостовой сверкали начищенные витрины, и, заглядывая в них, Дарёна теперь не ощущала себя изгоем. В отражении стекла она видела аккуратно причёсанную девочку, пусть в простом, но достаточно добротном платье. При желании она могла зайти в любую лавку и порадовать себя покупкой, но прежде всего Дарёне захотелось попробовать французских пирожков с кремом, тех самых, что не так давно были для неё недоступны. Она зашла в знакомую кофейню и, набрав сладостей, пристроилась за столиком у окна.

Пирожные и правда оказались очень вкусными, и девочка даже прикрыла глаза от удовольствия. «Ничего лучшего я никогда не ела», — подумала она, пробуя одну за другой изысканную сладость. Правда, сил своих Дарёна не рассчитала и, глядя на оставшиеся на столе пирожные, уже не могла вздохнуть. Раздумывая, стоит ли запихнуть в себя ещё пару кусочков или лучше попросить кондитера сложить всё в коробку, она решила остановиться на втором, но не успела она подняться из-за стола, как звук колокольчика возвестил о появлении новых посетителей. Подняв глаза, девочка замерла. В кофейню зашли дама с кавалером, в котором Дарёна тут же узнала Пушнова. На этот раз он щеголял штатским костюмом, но этого человека она признала бы в любом наряде.

Испугавшись быть узнанной, Дарёна опустила голову, но, как оказалось, опасения её были напрасными. Скользнув глазами по немногочисленным посетителям, Пушнов вовсе не обратил внимание на какую-то девчонку и подошёл к прилавку.

— Мари, чего бы вы хотели? — слащаво улыбаясь спутнице, спросил он.

Дама, показывая тонким пальчиком на тарелочки с пирожными, мило щебетала, а Дарёна, глядя на холёную парочку, всё больше хмурилась. Её взгляд приковали руки Пушнова: белые, праздные, тонущие в пене дорогих кружевных манжет. Этими руками он когда-то бил её отца, а ухоженными пальцами сжимал факел, поднося его к двери, за которой пряталась маленькая девочка.

Дарёна почувствовала, как вкус крема во рту стал горьким. Её собственные пальцы — послушные, «ювелирные» пальцы, которыми она только что так гордилась, вдруг мелко задрожали. С силой сжав их в кулачки, девочка старалась не выдать себя, как вдруг её совесть растаяла, уступив место ледяной ярости. Решение пришло само собой. К своему удивлению, она тут же успокоилась и, поднявшись с места, смело подошла к прилавку и попросила кондитера сложить пирожные в коробку.

К этому моменту Мари выбрала угощение и, достав из кармана бумажник, Пушнов извлёк из специального отделения несколько монет и положил на стойку.

— Получи сполна, любезный, — сказал он, то и дело бросая на даму слащавые взгляды. — Сдачи не надобно.

— Благодарствую, барин, — закивал хозяин, заискивающе улыбаясь.

— Ох, простите, сударь, — пролепетала Дарёна, ненароком задев кавалера.

Пушнов даже не вздрогнул.

— Аккуратней надо быть, — поморщившись, фыркнул он и тут же одарил Мари улыбкой.

— Попробуйте ещё вон то, с клубничной начинкой, — воскликнула Дарёна, втиснувшись между парочкой. Её рука превратилась в невесомую тень. Она едва коснулась густого ворса бархата и почти неощутимо «протекла» под полу кафтана. Пальцы, работая с точностью ювелирного пинцета, нырнули в прорезь кармана, нащупывая прохладную кожу бумажника

— И правда, очень красивые, — проговорила Мари.

— И ещё очень вкусные, — невинно хлопая ресницами, порекомендовала девчонка. Её пальцы чувствовали каждую выемку на тисненой коже. Дарёна не просто вытащила кошелёк. Она это сделала так, как отец вынимал застрявшую в оправе искру металла: одним коротким, выверенным движением, без малейшего лишнего нажима.

— Твоя коробка, — воскликнул кондитер, протягивая девчонке упакованные пирожные.

— Спасибо большое. Отнесу тётушке. Она их очень любит, — Дарёна еще раз одарила Пушнова невинной, почти ангельской улыбкой и легко, словно пушинка, отступила в сторону.

Выйдя на мостовую, она не побежала. Юная воровка знала: бег — это признание вины. Она шла ровно, чеканя шаг, и только завернув в темный, пахнущий сыростью переулок, позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди, а под картоном, скрытый широким рукавом, лежал тяжелый кожаный бумажник.

Дарёна прислонилась к холодному камню стены и зажмурилась. Крем от пирожных всё еще ощущался на губах сладким и приторным, но теперь к нему примешивался металлический привкус мести.

— Вот тебе и «графиня», господин Пушнов, — прошептала она в пустоту подворотни. Её затрясло. Не от страха, а от дикого звериного торжества. Она только что обчистила того, кто отнял у неё всё! «И он этого даже не заметил, — Дарёна хищно улыбнулась. — Ну а теперь пора делать ноги!» — подумала она и припустила по улице.

Только торопилась она зря, пропажу бумажника Пушнов обнаружил лишь вечером, когда наведался в игорный зал. Перебирая все варианты, где мог обронить бумажник, он и подумать не мог на худющую девчонку, что тёрлась рядом с ним в кофейне.

Если б он знал, что это было только начало…

[1] Мошна — кожаный или холщовый мешочек, стянутый шнурком для хранения денег.

[2] Лакомка — название пошло от того, что там часто носили сладости (гостинцы), но там же прятали и деньги. Лакомки украшались бисером, вышивкой или аппликациями.

[3] Тать (устарев.) — вор, грабитель или тайный похититель. Происходит от древнерусского «таить», то есть вор, действующий скрытно.

[4] Мзда (устар.) — взятка.