Глава 22

Прибежав домой, Дарёна отдала коробку с пирожными Анне, чему та была приятно удивлена и растрогана, а выслушав поток благодарностей, поспешила в Волчью долину.

Притон гудел привычным весельем, обдавая запахами дешёвого табака и вина. Девочка огляделась и, отыскав глазами Цыгана, сидящего вместе с Потапом Рыжим за одним столом, направилась к ним.

— И где тебя носило? — бросив взгляд на подошедшую к столу девчонку, проворчал Матвей, лениво обгладывая кость.

— Небось опять у церкви поклоны била, — хихикнул притулившийся поодаль Ивашка.

Не обращая внимания на насмешливые взгляды Хромого и Камчатки, Дарёна молча достала бумажник и положила его перед главарём.

— Мать честная! — выдохнул Хромой, пялясь на чужую добычу.

Разглядывая добротную тиснёную кожу, Рыжий прищурился.

— Такие вещи под ногами не валяются… Это ж чей закрас, Графиня? — он открыл кошелёк, и его рыжие брови удивлённо взлетели вверх. Внутри бумажника пухлой пачкой лежали ассигнации. Главарь вытащил одну и внимательно оглядел плотную бумагу с водяными знаками и витиеватой надписью: «Действует к пользе онаго».— Глядите, братцы! — Рыжий потряс бумагами в воздухе. — Тут на пол-Москвы хватит!

— Дай глянуть! — Камчатка выхватил одну ассигнацию и, посмотрев на свет, даже попробовал «на зуб», будто это золотой червонец. — Настоящая! Гляди, Хромой, тут и вензель императрицы, и водяная метка.

— Добрый куш, — перестав жевать, проговорил Цыган и, пытливо уставившись на подопечную, спросил. — И чью же ты мошну выпотрошила, малая?

— Одного павлина в заморских кружевах, — глухо ответила Дарёна, и в её глазах на миг снова вспыхнул холодный огонёк. — Из тех господ, у кого манжеты белее снега, а совесть чернее дёгтя. От такого духами за версту разит, ходит гоголем, дамам ручки лобызает, а сам — вор почище нашего, только законы для него не писаны.

— С такого не грех и шкуру спустить, не то что эту кожу выпотрошить, — одобрительно хмыкнул Цыган.

— Ограбить такого — всё равно что милостыню у Бога выпросить, — согласилась девчонка.

— Ишь, как заговорила... Зубасто! — крякнул Рыжий, пересчитывая ассигнации.

— И что? Всё гладко прошло? — Цыган озабоченно нахмурился.

В ответ Дарёна ядовито ухмыльнулась:

— Как по маслу. Он в своём бархате и не заметил, как его выпотрошили.

— В бархате? — переспросил Рыжий, удивлённо приподнимая бровь. — Ну ты, Графиня, бедовая, раз бархатного барина осмелилась пощипать, — и, взглянув на девчонку, прищурился. — И не дрогнула рука-то? Бархат — он ведь, зараза, чуткий, а барин твой, небось, не из пугливых.

Глядя прямо в глаза главарю, Дарёна вспомнила ту предательскую дрожь в кондитерской, которую ей пришлось унимать, до боли сжимая кулаки, и ответила настолько спокойно и холодно, что в подвале Волчьей долины стало тихо.

— На таких, как он, у меня рука всегда твёрже стали будет. Потому как не кража это была, дядька Потап. Это я... своё забирала.

Перестав ухмыляться, Цыган медленно отложил в сторону недоеденный кусок, неожиданно осознав, что в его маленькой «ученице» проснулось нечто такое, что поопаснее любого воровского мастерства.

Рыжий долго смотрел на девчонку, словно взвешивая её слова, наконец, усмехнулся, обнажив крепкие зубы, и отсчитал несколько бумажек и монет серебра.

— Ладно, Графиня. Слово твоё крепкое, а дело чистое. Держи долю — заслужила честно. С таким кушем ты теперь в Долине королевой ходить будешь.

— Благодарствую, дядька Потап, — Дарёна невозмутимо приняла деньги. Серебро было холодным, а ассигнации — мягкими, противными на ощупь.

— Ну, Дарёнка! Ну, девка... Ну, удружила! — воскликнул Рыжий, потрясая в воздухе ассигнациями. — Теперь неделю гулять будем! Вся Долина за твоё здоровье пить станет.

Общая эйфория тут же захлестнула залу. Хромой уже выставлял на стол четверть мутной водки, а Ивашка, восторженно вопя, примерял на себя роль «графского лакея».

Не дожидаясь, когда обитатели Волчьей долины, разомлев от хмельного, потеряют человеческий облик, девочка поспешила покинуть кабак. Но своё «рыжьё»[1]*она не спрятала в потайной шов и не побежала в лавку за новыми сапожками. Дарёна отправилась к старым развалинам у реки, зная, что там в сырых подвалах прятались те, кого в Москве называли «заугольниками» — сироты, у которых не было даже крыши над головой. Оставив деньги там, где их точно найдут маленькие озябшие ладошки, Дарёна почувствовала, как горечь во рту, наконец, исчезает. Она не собиралась копить богатство, она лишь хотела, чтобы сегодня в Волчьей долине хотя бы у кого-то вместо гнилых корок на ужин были настоящие подовые пирожки.

С того дня мошеннический промысел для Дарёны стал обыденностью. Повзрослевшая девчонка неожиданно осознала, что сытно живёт не тот, кто много трудится, а тот, кто обирает более слабого, и такой она становиться не собиралась. Теперь, запуская руку в карман очередному подгулявшему господину и горделивой барыньке, Дарёна греха не ощущала: «Бог велел делиться», — рассуждала она, окончательно избавившись от укоров совести. Особенно от Графини «доставалось» тем, кто у неё на глазах обижал немощного нищего или чумазого ребёнка.

Вот и сегодня, заметив купчиху в собольей душегрее, наградившую оплеухой нерасторопную девчонку-служанку, Дарёна многозначительно взглянула на Цыгана.

— Матвей, видишь? — она показала глазами на широкий бок тётки. — Лакомка на боку висит, бисером шитая. Тяжёлая… Видать, серебро внутри.

Хищно прищурившись, Цыган кивнул.

— Я пойду в лоб, а ты заходи с левой руки. Режь тесьму под самым узлом, да лови мягко, чтоб о мостовую не звякнуло.

В ответ девчонка усмехнулась и, сжимая в руке «писку», скользнула в толпу.

Быстро догнав купчиху, Цыган картинно споткнулся о её подол.

— Да что ж вы, дамочка, дорогу перегородили? — воскликнул он, отряхивая с себя невидимую пыль.

— Ты кого это учить вздумал? — взвизгнула толстуха и, обдав Цыгана жаром гнева, подбоченилась так, что собольи хвосты на душегрее возмущённо дрогнули. — Куда прёшь, писака чернильная, али не видишь, кто идёт? Одел кафтанишко с чужого плеча и думает — барин! — Она вытянула унизанную массивными кольцами руку и принялась яростно трясти толстыми пальцами прямо перед носом обидчика. — Моя дорога — где хочу, там и стою! Ишь каков! Рот раскрыл на купеческое сословие! Заморыш!

Пока тётка, захлёбываясь от собственного крика, тыкала пальцами в оторопевшего «приказчика», с левой стороны к ней притёрлась худенькая фигурка. Дарёна действовала чётко: раз — тонкая сталь монеты коснулась шёлковой тесьмы. Два — нить лопнула с едва слышным сухим звуком. Три — лакомка скользнула вниз прямо в её ладонь. Не прошло и пары секунд, как, спрятав добычу, Дарёна мягко отступила в сторону и приняла вид праздной девчонки, коих на московских улицах сотни. Примерно сложив руки на животе, она с интересом наблюдала, как Цыган «даёт занавес».

— Ой, матушка, прощения прошу! — сменил он тон с дерзкого на испуганно-покаянный и, манерно схватившись за шляпу, отвесил купчихе поклон. — Не признал, виноват!

Купчиха, не ожидая такой лёгкой победы, осеклась на полуслове, и её гнев лопнул, как мыльный пузырь. Торжествующе выпятив объёмную грудь, она ещё разок тряхнула пальцами, но уже скорее для порядка.

— То-то же! — проворчала она, оправляя душегрею. — Знай своё место. Будешь впредь на дорогу смотреть, а не на девок заглядываться.

Цыган, продолжая что-то невнятно бормотать о своей неловкости, как рак, боком-боком попятился в толпу, и Дарёна, замечая в уголках его глаз насмешливые искры, тоже мысленно хихикнула. Лишь когда между ними и разъярённой толстухой выросла стена из прохожих и лоточников, он выпрямился и подмигнул девочке. Оба тут же покинули торг и нырнули в прохладную тень переулка.

— Ну, показывай, чем бог послал от щедрот нашей «соболиной матушки», — Матвей заговорщицки подмигнул. Дарёна вытряхнула содержимое бисерной сумки на широкую ладонь наставника, и тот удовлетворённо крякнул. Помимо увесистых серебряных рублей и пригоршни медных пятаков, на свет божий явилась и более любопытная вещица. — Гляди-ка, — Цыган поддел пальцем небольшую, обтянутую шёлком коробочку. Внутри оказались мятные «жамки» — сахарные леденцы, пахнущие так сладко, что у Дарёны рот наполнился слюной. — Это тебе за труды, графиня. Грызи на здоровье, — он вручил девчонке коробочку.

Поделив добычу, подельники разошлись, делая вид, что незнакомы, и Дарёна, как водится, поспешила к знакомым развалинам, где её уже ждали, как ангела хранителя. Гулкая пустота старых развалин ожила, едва под ногами девчонки зашуршали мелкие камешки.

— Глядите, Графиня пришла! — раздался чей-то восторженный шёпот, и из тёмных углов, пахнущих сыростью и бедой, к ней потянулись чумазые фигурки — те, кому в сытой Москве не нашлось места даже на сеновале.

Дарён раздала деньги и с особым торжеством открыла шёлковую коробочку. Мятный аромат «жамок» мгновенно перебил тяжёлый дух подземелья. Раздавая леденцы по одному в каждую немытую ладошку, она видела, как в глазах маленьких «заугольников» вспыхивает не просто радость, а подлинное изумление. Для них эта сахарная сласть была вестью из другого, сказочного мира, где не бьют и насмешничают, и не гонят на мороз. Сама она не съела ни одной конфеты. Глядя на то, как дети бережно сосут угощение, стараясь растянуть удовольствие, Дарёна чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Пусть её часто называли «рванью» и «замарашкой», но здесь, среди этих руин, Дарёна действительно чувствовала себя графиней — милостивой, сильной и способной хоть на вечер изменить чужую судьбу. Каждая украденная у богатеев монета в этих стенах словно очищалась, превращаясь из «рыжья» в спасительный хлеб.

[1] «Рыжьё» — в воровском жаргоне XVIII–XIX веков слово означало золото