Глава 24

Пролетело лето, наступила осень, и, как только дороги начало подмораживать, на традиционную предрождественскую ярмарку в Москву потянулись обозы с товарами. Крупные торги продолжались долго, и шумная ярмарка превращалась в настоящее народное гулянье. Люди, наряжаясь в лучшие одежды, бродили по торговым рядам, желая произвести впечатление на знакомых и незнакомых сограждан. Ярмарка пестрела не только нарядами, хмурую серость поздней осени расцвечивали красочные вывески над лавками и лотками, а также аляповатые афиши заезжих лицедеев. Москвичи толпились у раскрашенных в яркие цвета цирковых балаганов и палаток кукольников, глазели на скоморохов, акробатов и медвежатников, забывая порой об осторожности.

Для обитателей Волчьей долины ярмарка была даром небес. Увлечённые представлением зеваки, глазеющие на товары ротозеи и торгующиеся у прилавка скупердяи становились лёгкой добычей для воровской братии.

Дарёна же сегодня пришла на торг скорее прогуляться и, заметив на сколоченном из нестроганых досок невысоком помосте двоих скоморохов, остановилась, желая послушать, чем же они так рассмешили публику.

Один — в огромной картонной шапке с павлиньим пером — изображал спесивого барина, а другой — в лохмотьях, с лицом, густо измазанным сажей, играл мужика крестьянина.

— Почто, вор, оброк не платишь?! — вопил «барин», замахнувшись надутым бычьим пузырём на холопа. — Почто брюхо у тебя круглое, а казна моя пуста?!

— Помилуй, батюшка! — завыл «мужик», падая на колени и ловко уворачиваясь от удара. — Брюхо-то от лебеды раздуло, а оброк твой я в землю закопал!

— В землю?! — скоморох-барин подпрыгнул на месте. — Показывай, где, шельма!

— Дык известно где, кормилец, — мужик похлопал себя по пустому карману штанов. — Глубже некуда! Там его мыши съели, да тебе, барину, поклониться велели!

Толпа взорвалась хохотом, а «Барин» в ярости начал колотить пузырём самого себя по лбу. Воспользовавшись моментом, «мужик» проворно выудил из-за пазухи «господина» длинную связку бутафорских колбасок и, подмигнув зрителям, нырнул под помост.

— Эх, Федька! — крикнул кто-то из толпы. — И сосиски съешь, и барина в дураках оставишь!

Посмеявшись вместе с толпой над забавным представлением, Дарёна направилась дальше, намереваясь прикупить леденцов для своих «заугольников».

За последний год она вытянулась и теперь выглядела чем-то средним между ребёнком и девушкой. Детская припухлость щёк ушла, обнажив острые скулы, а зелень её глаз стала глубже, словно затянутая ряской лесная вода. В них всё ещё читалась детская любознательность, но она то и дело перекрывалась холодным, расчётливым блеском. Ребёнок в ней ещё заглядывался на леденцы и ленты, но девушка уже прикидывала их цену, а хищница думала, как незаметно стянуть вещицу с прилавка. Этот взгляд, обрамлённый густыми тёмными ресницами, делал её лицо странным, почти магическим: слишком мудрым для ребёнка и слишком дерзким для приличной девицы.

Даже волосы её изменились: в полумраке кабаков они казались почти коричневыми, но на ярмарочном солнце вспыхивали медным, зазывным блеском. Это уже был не мягкий пух ребёнка, а корона будущей красавицы, которую она привыкла прятать под выцветшим платком, чтобы не привлекать внимание лишних глаз.

Для девушки Дарёна выглядела излишне худой и угловатой, а для ребёнка — излишне высокой. Но эта нескладность была обманчивой: в её теле появилась пружинистая лёгкость, а в повадках — пугающая уверенность. Она больше не бегала по улицам, она по ним «скользила», умело пряча во взгляде взрослую горечь и воровскую удаль.

Разгуливая меж рядами, Дарёна с любопытством посматривала по сторонам, вокруг было столько соблазнов. Торговцы, нахваливая свой товар и себя, зазывали покупателей прибаутками, не гнушаясь и скабрёзных шуток. Что ни шаг, то встречались всякие незатейливые лакомства: сладости, пироги, всякого вида пряники, изюм и чернослив, семечки и кедровые орешки, фисташки и грецкие орехи, а рядом высились горы сахарных голов. Ну как здесь удержаться? Глаза разбегались от пестроты лубочных картинок и качающихся на ветру шёлковых лент, которые так и просились в руки.

Над рядами плыл густой, почти осязаемый пар, в котором ощущались сотни запахов. Главным среди них был аромат горячего сбитня, кружащий голову духом лесного мёда, имбиря и душицы. Дубовые бочки выдыхали хмельную сладость медовухи и резкую кислинку брусничного морса, от которой во рту становилось свежо. Ветер разносил горьковатый запах дёгтя, конского пота и приторный аромат розовой помады, доносящийся из галантерейных лавок. Все эти запахи неизбежно смешивались, создавая тот самый неповторимый «ярмарочный дух», который для москвичей был милее любых заграничных духов.

Довольно щурясь на скудном осеннем солнце, Дарёна миновала яркие балаганы и вышла к рядам, где торговали серебром и «каменьями». При виде сверкающих колечек и серёжек, её любопытство сменилось горькой усмешкой. Здесь, на лотках, под видом настоящих сокровищ лежали грубые поделки: тусклое олово, выдаваемое за серебро, и мутные стекляшки в тяжёлых медных оправах. Для обычного прохожего они сияли заманчиво, но для глаз Дарёны, с детства приученных отцом различать чистоту грани и игру света, это был обман. Она смотрела на кривые спайки и дешёвую позолоту, и её лицо невольно исказила презрительная гримаса. Ей казалось оскорблением, что эти железки смеют называться «ювелирным художеством».

Поспешно покинув ряды с убогими поделками, девчонка направилась к качелям, украшенным разноцветными лоскутами и флажками. Здесь играя на гуслях, дудках и балалайках, скакали скоморохи, а подвыпившие москвичи отплясывали лихого трепака. Сорвав шапки, мужики пускались вприсядку, выкидывая такие коленца, что толпа вокруг только ухала в такт. Кто-то затянул "Барыню", и тут же пара лавочников, позабыв о степенности, принялась состязаться в хлопушках, со звоном ударяя ладонями по голенищам смазных сапог.

Не задерживаясь возле танцоров, Дарёна, поддавшись внезапному порыву, вскочила в пустую «лодку» перекидных качелей. Оттолкнувшись, она взмыла вверх, и на мгновение ярмарочная суета осталась внизу. Ветер ударил в лицо, выбивая из-под платка медные пряди, и у неё захватило дыхание. С высоты Москва казалась яркой лубочной картинкой: золотые маковки церквей Китай-города вызывающе горели на холодном солнце, а толпа внизу превратилась в пёстрый ковёр. В этот миг Дарёна не была воровкой или сиротой — она была просто девчонкой, летящей над миром, и сердце замирало от восторга и высоты.

Спрыгнув с качелей, Дарёна наткнулась на толпу, плотно обступившую медведчика. Веселее качелей могла быть только медвежья потеха, и девчонка протиснулась между зеваками. Огромный бурый зверь в смешном колпаке, прикованный цепью к кольцу в носу, покорно переваливался с лапы на лапу.

— А ну-ка, Мишенька, покажи, как красны девицы перед зеркалом белятся да румянятся! — зычно кричал вожак, ударяя в бубен. Медведь неловко потёр морду лапами, вызывая взрывы хохота. — А как малые ребята горох воровали, пока дед спал? — воскликнул хозяин.

В тот же миг зверь повалился на землю и пополз на животе, комично оглядываясь.

Дарёна невольно улыбнулась — этот «урок воровства» в исполнении лесного гиганта напомнил ей наставления Цыгана. Она выудила из кармана медную копейку и, бросив её в побитую шапку медведчика, направилась дальше бродить по ярмарке.

Поглядывая по сторонам, юная мошенница непроизвольно заглядывалась на кошельки зевак, но не забывала проверять нет ли поблизости Государева ока. Она миновала скобяные ряды, как неожиданно увидела господина Крашевского. От такой встречи у Дарёны даже дух перехватило. Молодой полицмейстер шагал от торговой площади в сторону близлежащей улицы, и она невольно последовала за ним. В конечном итоге он зашёл в участок Управы благочиния, и девочка остановилась у крыльца в нерешительности.

— Тебе чего? — спросил её охранник, преграждая путь древком тяжёлой алебарды. В глазах служивого читалось привычное подозрение: такие «замарашки» к Управе по доброй воле не ходят: их сюда либо за шиворот волокут, либо они крутятся поблизости, высматривая, что плохо лежит, — говорил весь его вид.

— Мне бы с господином Крашевским переговорить, — пролепетала Дарёна, невольно втянув голову в плечи под его тяжёлым взором.

— С самим господином полицмейстером? — служивый насмешливо фыркнул, брезгливым взглядом задержавшись на её запыленном армяке и сбитых башмаках. — Ишь, птица какая выискалась! Беги отсюда, покуда я тебя в оборот не взял. Недосуг их благородию с каждой свербигузкой лясы точить. Проваливай, не мозоль глаза!

Дарёна растерялась. Она глянула на массивные двери, за которыми скрылся полицмейстер, и почувствовала, как между ней и её прошлой жизнью выросла непреодолимая стена.

«А действительно, что я ему скажу? — подумала она и нахмурила лоб. — Что Пушнов когда-то ограбил мой дом и сжёг его? Или о том, что я слышала, как он говорил о фальшивых деньгах? И с чего Крашевский должен мне поверить? Тем более теперь, когда я сама стала воровкой…» — понимая, что слушать её никто не станет, а если станет, то, скорее всего, она лишь навлечёт на себя беду, Дарёна вздохнула и поспешила ретироваться, не заметив, что из-за угла соседнего лабаза за ней внимательно наблюдает пара знакомых прищуренных глаз.

Пётр Камчатка, оказавшийся здесь «по своим делам», проводил её холодным взором. «И чего этой чумной здесь понадобилось? — пробормотал он. — Хотя… Зато теперь у меня против неё есть козырь, который я припрячу в рукаве до нужного времени», — он вышел из укрытия, и его губ коснулась ядовитая усмешка.