Глава 25

На следующий день Дарёна снова отправилась на ярмарку. Выискивая жертву, одна, без Цыгана, она чувствовала себя одновременно и свободной, и пугающе беззащитной. Она то и дело искала в толпе знакомые лица, и это успокаивало. Вот Анна, кокетливо поправляя платок, предлагала приказчикам «незадорого» какую-то кружевную безделицу, явно из вчерашнего улова. В паре шагов от неё, у калачного ряда, мелькнул в пёстрой толпе картуз Цыгана, а чуть поодаль Потап со скучающим видом подпирал столб, на деле прикрывая своих. Даже Ивашка был при деле: он так жалобно канючил милостыню у балагана, что даже самые скупые торговки лезли в карман за грошом.

Дарёна уже собиралась подойти к Матвею, как вдруг её взгляд замер на «жирном улове». Это был дородный господин в собольей шубе нараспашку, который так увлечённо торговался за кованый сундук, что его пухлый бумажник едва не вываливался из внутреннего кармана кафтана. Соблазн оказался слишком велик. Забыв об осторожности и наставлениях Цыгана не лезть в пекло без пригляду, девочка, словно заворожённая, скользнула к господину. Она уже чувствовала кончиками пальцев прохладу дорогой кожи, как вдруг мир вокруг неё вздрогнул.

— Вот ты и попалась, голубушка! — раздалось над ухом, и запястье больно сжала чья-то крепкая рука.

Дарёна вскинула взгляд. Перед ней стоял мужик в потёртом армяке, но взгляд у него был вовсе не крестьянский, а цепкий, холодный и в то же время насмешливый. «Оплошала! — обожгло пониманием голову. — Всё высматривала алебарды будочников, а этот «архаровец» в лапти обулся да под простака вырядился!» Она дёрнулась, но руки ловца словно кандалы сковали запястье.

Тем временем чуть не обворованный господин, не разобравшись в сутолоке, набросился на архаровца:

— Негодяй! В карман мне лезть надумал?! — взревел он.

— Помилуйте, сударь, — с усмешкой отозвался полицейский. — Руки-то мои вот они, на виду. Вы на свои закрома посмотрите.

Присмотревшись, господин ахнул. Из его кармана, словно пойманная птица, пыталась вырваться рука изящной, прилично одетой девочки.

— Батюшки святы! Ангельский лик да воровской тык! — только и смог воскликнуть изумлённый барин.

Полицейский, не слушая его причитаний, потащил девчонку прочь, лавируя между торговыми рядами. Дарёна тащилась следом за полицейским и в надежде, что Цыган сможет её выручить, отчаянно крутила головой. Но когда они подошли ближе к отделению Управы, сердце девчонки обречённо ухнуло. Здесь она увидела всех: Рыжий Потап угрюмо шагал под конвоем аж четверых солдат, Ивашка, хлюпая носом, семенил рядом с коренастым детиной, а Анна, сопровождаемая длинноносым дылдой, привычно завывала, клича святых в свидетели своей «невинности». Цыган, пытаясь играть простака, балагурил, но тяжёлый удар в живот заставил его согнуться и замолчать. Глядя на исказившееся лицо наставника, Дарёна от сострадания сморщилась. «Архаровцы сегодня не на шутку разгулялись, — подумала она, и внутри похолодело. — Всё гнездо разорили», — Дарёна огляделась, словно затравленный зверёк, надежда на спасение таяла с каждым шагом.

Вдруг у крыльца случилась заминка. Охранники тщательно проверяли каждого арестованного, и у дверей собралась приличная толпа. Конвоир Дарёны остановился неподалёку, дожидаясь, когда настанет его очередь пройти внутрь, как его окликнул седовласый господин.

— Ты это кого выловил, Семёнов? — спросил он. — Девка вроде приличная, не бродяжка какая.

— Так мошенница она, господин Арсеньев, — воскликнул служака, кивнув на Дарёну. — За день аж пять раз люди обратились с обчищенными карманами. Я с ног сбился, всё мужика искал, а тут вижу, эта голубушка снуёт меж господами. А как руку в карман запустила, так и взял её на горяченьком. Теперь не отвертится!

— Вы что, дяденька? — запищала Дарёна и, состроив ангельское личико, взглянула на «главного» полицейского. — Пять краж? Господь с вами, господин хороший! Да разве ж я такое могла сотворить? Да я только на ярмарку пришла, а этот сразу налетел, — она кивнула на своего конвоира. — Ничего ни у кого я не воровала!

— Нет, посмотрите на неё! — возмутился Семёнов. — Я её прямо за руку схватил, а она отнекивается.

— Тот барин неудачно повернулся, и моя рука случайно к нему в карман угодила, — невинно хлопая ресницами, заявила Дарёна, надеясь разжалобить «главного».

— Не воровала? — седовласый господин насмешливо поднял бровь, разглядывая наглую девчонку.

— Да, вот вам крест! — искренне округлив глаза, Дарёна перекрестилась и даже поклонилась.

Ни Семёнов, ни Арсеньев не заметили, как в момент поклона она извлекла из-за пояса воровскую монету, а в следующий момент резанула держащую её руку. Один короткий, точный взмах, как учили в «Волчьей долине», и полицейский взвыл, инстинктивно разжимая пальцы.

— Ах ты, змеёныш! — зашипел Семёнов, но Дарёна уже не слушала.

Пользуясь сутолокой, она кинулась на мостовую и, проскочив прямо перед мордами лошадей, шустро везущих громоздкую карету, юркнула в подворотню. Слыша за собой крики погони, воровка припустила во всю прыть и, как заяц, петляя меж заборов и домов, даже не оглядывалась. Юность и сноровка помогли оторваться от неповоротливых одутловатых преследователей, и вскоре она растворилась в лабиринте московских переулков.

Убедившись, что погоня отстала, она отыскала потайную дверь и нырнула в холодный, пахнущий сыростью зев подземного хода. «Чёрт, надо наших как-то выручать!» — размышляла она, шагая по камням, покрытым налётом вековой плесени. Шаги гулко отдавались под низкими, давящими сводами, и этот звук в тишине подземелья казался ей оглушительным, точно сердце самой Москвы билось в такт с её собственным.

Волчья долина встретила её непривычной, зловещей тишиной. Обитатели подвала, не попавшие под облаву, сидели по углам, точно пришибленные, и угрюмо переглядывались. Возле пустого кресла Рыжего стоял Пётр Камчатка, о чём-то вполголоса беседуя с Хромым.

— Рыжий! Матвей! Там... там на ярмарке! — начала Дарёна, но от волнения осеклась.

Появление девчонки заставило всех вздрогнуть. Камчатка резко обернулся, и на мгновение в его глазах промелькнула не радость, а странное, холодное замешательство.

— Глядите-ка, графиня наша из мёртвых воскресла! — первым подал голос Хромой, сплюнув на земляной пол. — Мы-то думали, тебя вместе с атаманом и Цыганом в кандалы заковали.

— Как видишь, не заковали. Чего все зашугались? — глядя на застывших мужиков, она нахмурила бровки. — Нам надо своих выручать!

— Ишь… выручать, — нехорошо прищурившись, проговорил Камчатка. — Уж больно тебе Рыжий много воли дал.

— А то не тебе судить! — воскликнула Дарёна.

— Почему не мне? Потапа нет, я теперь за него, — он оглядел присутствующих. — Или кто-то возражает?

Все воровато отводили глаза, лишь одна Дарёна не дрогнула.

— Возражает. Потап скоро вернётся и разберётся с тобой!

— Думаю, не так и скоро, — усмехнулся Хромой и недоверчиво взглянул на девчонку. — Лучше скажи, Графиня... Как же ты, такая ладная да приметная, из-под самого носа архаровцев вывернулась?

Пётр Камчатка одобрительно крякнул и, медленно потирая руки, подошёл ближе.

— И впрямь удача какая, — вкрадчиво проговорил он, но взгляд его оставался колючим. — Всех замели: и Потапа, и Матвея, и Аньку... Одну тебя, видать, Бог бережёт. Рассказывай, Дарёнка, как ушла? Или, может… — он сделал паузу, и по подвалу прошёл недобрый шепоток. — Может, тебя сами отпустили? За какие такие заслуги?

— За какие заслуги, спрашиваешь? — Дарёна шагнула из тени в круг света от чадящей плошки и резким жестом вскинула руку, демонстрируя заляпанный багровыми пятнами рукав армяка. В полумраке подвала кровь казалась почти чёрной. — Вот за такие заслуги! Архаровец за руку держал, я его и причастила воровской монетой. Не веришь? Так сходи в Управу, спроси у Семёнова-ищейки, как у него ладонь зудит!

Хромой присвистнул, а Камчатка невольно отшатнулся, не ожидая такой ярости. По подвалу пронёсся одобрительный гул — кровь «архаровца» в Волчьей долине считалась лучшей порукой в честности.

— Нечего лясы точить, пока наши в застенках гниют! — Дарёна обвела присутствующих твёрдым взглядом. — Потапа и Матвея к утру в Сыскной приказ переведут, а оттуда один путь — в Сибирь. Надо их вызволять, пока они в съезжем доме.

— Да ты в своём ли уме, девка? — проворчал дед Зотов и покачал головой.

— Кто сам решит в немшоную баню[1]* сунуться? Дураков нет, — фыркнул Хромой.

— Ты, девонька, и впрямь ошалела, — проговорил косой Васька-истопник. — Кто ж нам, рвани, двери откроет? Там за версту учуют.

— Не нас учуют, а золото! — отрезала Дарёна. — Деньги в казне Рыжего есть, я знаю. У охранников тоже дети имеются, а они и есть, и пить хотят не меньше нашего. Если поднести «барашка в бумажке» кому надо, то и засовы сами откроются.

Камчатка злобно прищурился, идея с подкупом ему явно не понравилась.

— Казну трогать нельзя, — отрезал он, верно, уж присмотрев её для себя. — А к мошенникам, как Цыган, архаровцы относятся по-божески. Подумаешь, похитил бумажник у купца. Он же не убийца или разбойник какой. Сильно не накажут… А казна наша — она на чёрный день...

— А сейчас он какой, Пётр? Белый, что ли?! — Дарёна ударила ладонью по столу. — Если атамана и Цыгана не вытащим, завтра этот чёрный день для всех нас наступит!

— А не рано ли ты, Графиня, чужим добром распоряжаться взялась? — голос Петра Камчатки стал холодным, и он покосился на притихших воров. — Про казну она вспомнила… Эка какая! А про то, что ты вчерась у дверей Управы тёрлась, рассказать не хочешь?

Дарёна замерла. Сердце, только что горевшее яростью, встрепенулось подбитой птицей.

— Видел я тебя, голубушка, — ядовито оскалившись, продолжил говорить Камчатка. — Стояла у самого крыльца, со стражниками о чём-то шепталась, в глаза им заглядывала. Мы-то гадали: как это архаровцы нас так чисто взяли? А теперь гляжу на тебя и всё яснее вижу — не за спасением ты сюда пришла, а чтобы остатки стаи в мешок собрать.

По подвалу прошёл нехороший ропот. Хромой подозрительно прищурился, а Васька-истопник потянулся за тяжёлой кочергой.

— Да как ты можешь?! — выкрикнула Дарёна, чувствуя, как земля под ногами заходила ходуном. — Я вовсе не за тем за туда ходила. Правду пыталась найти…

— Ой ли? — Камчатка издевательски расхохотался. — За правдой к полицмейстеру? Не держи нас за дураков! Сама сбежала, сама к архаровцам ластилась, а теперь хочешь, чтоб мы казну открыли? Чтобы ты её прямиком в Управу и отнесла? Братцы, да она нас за серебряники продать решила! — Он обернулся к молчаливому верзиле вышибале. — Гриша, хватай её! Не ровен час, приведёт за собой хвост. Запри её под замок, а там разберёмся, чью кровь она на рукаве принесла — Семёнова или шелудивой собаки.

Здоровяк надвинулся глыбой и мёртвой хваткой вцепился в плечо Дарёны.

— Ну что, свербигузка, допрыгалась? — прогудел он.

— Гриша, головой за неё отвечаешь! — предупредил Камчатка.

— Да куда она денется-то из каменного мешка? — ухмыльнулся здоровяк.

— Всё же присмотри, — настоял Камчатка и, зыркнув на притихших обитателей подвала, бросил: — Я к Управе смотаюсь, разведаю, какая участь ватагу ждёт. А как приду — решим, что с этой иудой делать.

[1] Немшонная баня — угол. сленг. 18 века — означает застенок (буквально «не покрытая мхом, холодная)