Глава 26

Гриша, тяжело дыша, тащил Дарёну по узкому коридору. Семеня за верзилой, девчонка возмущённо дёрнула руку.

— Чего вцепился? — воскликнула она. — Сам говорил, что деваться мне некуда.

— Ты бы, девка, не перечила Камчатке, — прогудел он. — Тем более сейчас, когда тебя в таком деле уличили.

— Врёт Камчатка! — фыркнула Дарёна. — Никого я не предавала! Да для меня Потап словно дядька родной, а Цыган всё равно что крёстный. А Анна? Мы ж с ней душа в душу жили. Как я могла их предать? Ничего… Посмотрим ещё, что этот поганец запоёт, когда Рыжий вернётся, — шагая рядом с Гришкой, проворчала она.

— Смотри, не смотри, но Рыжий — в каменном мешке, а Камчатка — туточки. Он давно на место атамана метил. А теперь, когда Потапа нет, Камчатка здесь всем заправлять будет. Так что плохи твои дела, Графиня. Хотя мне тоже не верится, что ты могла братву сдать, — Гриша печально вздохнул и, остановившись у одной из дверей, кивнул. — Вот здесь посидишь, — он затолкнул девчонку в крохотную комнатёнку с узкой щелью вместо окна под самым потолком. — И чтобы тихо мне тут. Вздумаешь выть — мигом кляп в рот вставлю. Визга не люблю.

Он захлопнул дверь. Прислушиваясь к скрежету в замочной скважине и удаляющимся шагам, Дарёна язвительно скривила губы: «Ты кого запереть решил, малыш?» — подумала она, вытащив из рукава другой ключ. Местные «нумера» не отличались разнообразием как в обстановке, так и во всём остальном. Замки в дверях врезали самые простецкие, которые при небольшой сноровке открывались даже шпилькой от волос, а уж тем более ключом от соседней комнаты. И пока здоровяк вёл пленницу к «каземату», она ловко сняла со связки один из ключей.

Дарёна провела пальцем по стёртой бородке и взглянула на дверь: «Сразу бежать нельзя, — подумала она, прислушиваясь к затихающему шарканью Гриши. — Сейчас эта свора начнёт поминать Рыжего хмельным, а заодно и кости мне перемывать. Нажрутся до беспамятства, празднуя новую власть, вот тогда и настанет мой черёд. Тенью пришла, тенью и уйду, а они пусть и дальше лижут сапоги этому выскочке».

Дарёна присела на жёсткий топчан, с нетерпением дожидаясь, пока шум в зале из яростных споров превратится в нестройный гул и хмельной хохот. Выждав нужное время, она поднялась на ноги. «Пора!» — подумала юная воровка и вставила ключ в замочную скважину. Замок поддался не сразу, но после небольших усилий щёлкнул, открывая путь к свободе.

Как ни в чём не бывало Дарёна неторопливо пошла по коридору, напевая под нос знакомую мелодию. Встретившийся на пути пропойца вовсе не обратил на неё внимания, что придало ей ещё большей уверенности. Чем ближе становился выход, тем явственней становился шум пьяного воровского сообщества.

Незаметно заглянув в зал, Дарёна убедилась, что публика, включая Гришку, наклюкалась до поросячьего визга. За столами царил хаос: Васька-истопник храпел, уткнувшись лбом в разлитую сивуху, а Гриша, расслабив пояс, что-то доказывал завалившемуся набок Хромому, не глядя по сторонам. Уверенно шагнув в зал, девочка лавировала между столами с упившимися посетителями, пока не оказалась у двери. До заветного выхода оставалось всего ничего, как вдруг тяжёлая дверь распахнулась, и на пороге появился Пётр Камчатка.

Столкнувшись с ним нос к носу, девчонка хотела было проскользнуть мимо, но тот цепко ухватил её за плечо.

— А ну стой! — воскликнул Камчатка. — Далеко собралась?

— Свежим воздухом подышать, — криво улыбнулась Дарёна.

Камчатка тяжело задышал:

— Гришка! — рявкнул он. — Я тебе сказал, чтобы глаз с неё не спускал!

При появлении нового вожака публика затихла, а вышибала, глядя на нового главаря осоловелыми глазами, промычал.

— Дык, ты запереть её велел… Я и запер…

— А как тогда она здесь оказалась?

— Ка-ак? Так кто ж её знает? — икнув, ответил Гришка.

— Бездельники, — прошипел Камчатка и, не выпуская руку девочки, потащил её за собой.

— Камчатка, узнал, что про Потапа? — воскликнул кто-то.

— Узнал... — Пётр зло сплюнул под ноги, направляясь к свободному столу. — В кандалах наши. В Сыскной приказ их завтра везут, а там допрос с пристрастием. Не видать нам Рыжего, как своих ушей без зеркала. А всё из-за этой... — он с силой дёрнул Дарёну за руку. — Пока мы тут сопли жуём, она уже дорожку в Управу протоптала! И что теперь с крысой делать?

— Удавить её!

— Прирезать падаль! — рычали со всех сторон, и Дарёна, не зная, как оправдаться, в ужасе вертела головой.

— Это всё неправда! Я не предавала Потапа! — закричала она, но голос её утонул в пьяном гуле.

— В прорубь её, стерву! — воскликнул Васька.

— Ти-ха! — гаркнул Камчатка, и ватага присмирела. — Утром с ней разберёмся. А сейчас вина мне! В горле пересохло. И всем поднести! Выпьем за удачу… и за тех, кто в «яме» парится.

Воровская свора радостно завыла, тут же забыв про Дарёну. Она хотела было попятиться к двери, как новый атаман, насмешливо сверкнув глазами, хмыкнул:

— Даже не думай! — он резко ухватил её за косу. — Будешь рядом со мной сидеть. Как собачонка, — больно дёрнув за волосы, Камчатка намотал те на кулак и, заставив девчонку усесться у его ног, заржал. — А утром судить тебя будем! По всей правде нашей!

Пьянка в кабаке разгорелась с новой силой. Сидя под столом, Дарёна терпела невыносимое унижение. Явно издеваясь, Камчатка время от времени рукой с намотанной косой поднимал чарку, заставляя девочку морщиться от боли, что вызывало у собутыльников приступы пьяного смеха. Достаточно набравшись, Камчатка, наконец, поднялся и, покачиваясь, направился к своей каморке.

— А ну, за мной, — вновь дёрнув косу, велел он.

— Не сбежит чертовка? — спросил кто-то из захмелевших воров.

— Не боись, у меня не сбежит, — хмыкнул новый атаман. — Теперь словно коза на верёвке за мной ходить будет, — добравшись до кровати, Камчатка, не выпуская волос из кулака, повалился на спину. — А ты вот здесь, на рогоже, — он указал на пол и, насмешливо икнув, почти сразу захрапел.

Сглотнув подступившую слезу, Дарёна старалась не шевелиться. Даже если бы она захотела, лечь у неё не получилось бы, натянутая коса позволяла разве, что сидеть рядом с кроватью. Убедившись, что мучитель уснул, пленница попыталась осторожно освободить пряди, но вскоре отказалась от затеи. Даже во сне разбойник мёртвой хваткой сжимал кулак, а попытка разжать его пальцы закончилась тем, что Камчатка, хрюкнув, повернулся на бок и запрятал руку под подушку, натянув косу ещё сильнее.

Словно тысяча иголок пронзила затылок девчонки, но ещё сильнее её жгла ярость: Вслушиваясь в тяжёлый, прерывистый храп Камчатки, Дарёна смотрела на жилистую, поросшую тёмными волосом руку, сжавшую её косу.

— Чёрт бы тебя пробрал, — прошипела она. — Ну нет, меня так просто не возьмёшь…

«Ну, что, Графиня? Либо ты останешься здесь «собачонкой» дожидаться утра, когда тебя либо утопят, либо продадут, либо стоит сейчас отсечь то, что держит тебя в неволе», — сказала она себе, и её тонкие пальцы, осторожно скользнули за пояс. Там, в потайной складке, всё ещё пряталась её верная «писка». Дарёна на мгновение замерла, примериваясь к волосам.

«Малейшая ошибка, и он проснётся, — понимала она. — А тогда пощады не будет». Девочка медленно поднесла лезвие заточенной монеты к самому основанию косы, у затылка. «Прости, батюшка... Прости, матушка... Господи, прости!» — пронеслось в голове, и в глазах на миг помутилось от слёз. Сквозь зычный храп раздался едва слышный скрип перерезаемых волос. Один взмах, другой, третий... Дарёна действовала решительно. Последняя прядь поддалась, и голова вдруг стала непривычно лёгкой, а в кулаке спящего Камчатки осталась мёртвая, ставшая бесполезной медная змея её косы. Дарёна едва не вскрикнула от неожиданного освобождения и, пошатываясь, медленно поднялась с колен. Свободна! Почти…

Выдохнув, девчонка с ненавистью взглянула на беспечно спавшего мучителя: на его сомкнутые ресницы, на крупный нос, на приоткрытые тонкие губы, на заросшую щетиной шею… Дарёна хищно прищурилась: «Чего стоит резануть по вон той жилке… и… нет человека... — от возникшей перед глазами картины кровавой мести её передёрнуло. — Нет, какая-никакая, а божья тварь… — подумала она. — Такой грех на душу брать не стану», — и протестующе тряхнув головой, девчонка тихо шагнула к двери, но в зал не пошла, а прошмыгнула в поварню. Она вспомнила, что за печью есть скрытая низкая дверь, ведущая в старый дренажный колодец, по нему можно было выбраться на соседнюю улицу.

Поварня встретила Дарёну тишиной, запахом кислого теста и пережаренного лука. На огромном очаге здесь всё ещё тлели угли, бросая багровые отсветы на закопчённые стены и горы грязной посуды. Дарёна замерла, когда под её ногой хрустнула обглоданная куриная кость. В углу, на куче тряпья, храпел поварёнок, но он слишком устал, чтобы проснуться от лёгкого шороха. На мгновение она остановилась у бадьи с водой. Увидев в чёрном зеркале своё отражение: бледное лицо с торчащими во все стороны обрезанными вихрами, девчонка поморщилась, и её сердце болезненно сжалось при виде такого позора.

Прошмыгнув за печь, Дарёна осторожно сдвинула несколько поленьев, освобождая дверь, и юркнула в узкий проход. Он был недлинный, и вскоре она оказалась в соседнем дворе. Замерев посреди тёмного переулка, девочка поёжилась. Ветер холодил обнажённую шею, напоминая об отрезанной косе, но в груди вместо страха жила ледяная ясность.

— Прощай, Долина, — едва слышно прошептала она. — Теперь я сама по себе.

Оглядевшись и убедившись, что всё спокойно, она неторопливо пошагала по дороге и, лишь свернув в соседний проулок, кинулась бежать.