Глава 27

Город спал под тяжёлым саваном ноябрьского тумана. Дарёна, втянув голову в плечи, тенью скользила вдоль стен. Первым делом она направилась в дом Анны: «Надо поспешить, пока Камчатка не проснулся и не поднял шум, а потом соваться туда будет опасно, всё равно что лезть в пасть к волку», — понимала она. Представив физиономию нового главаря, когда он вместо неё обнаружит лишь косу, девчонка хихикнула, но радость её была недолгой, пронизывающий холодный ветер напомнил о её положении изгоя.

Старая изба в три окна встретила беглянку скрипом несмазанных петель. Дарёна замерла, вслушиваясь в непривычную тишину, нарушаемую лишь воем ветра в трубе. Убедившись, что в доме никого нет, девочка прошла в горницу. Здесь всё напоминало об Анне: на гвозде висела её забытая шаль, а на столе стояла крынка молока с краюхой хлеба, прикрытой рушником, словно прощальный привет от доброй женщины. Дарёна опустилась на колени у щербатой половицы под кроватью. Пальцы быстро нащупали знакомую зазубрину. Поддев доску, она извлекла из тайника небольшой свёрток в чистой тряпице. Дрожащими руками она развернула ткань. В тусклом свете луны, пробившемся сквозь оконце, вспыхнул алый родонит, оправленный в тончайшее золото. Брошь была выполнена так искусно, что казалась живым цветком, случайно застывшим в металле. Это было всё, что осталось от её прошлой жизни: живое дыхание отца, застывшее в металле. Отец называл этот камень «орлецом»[1]*, говоря, что он даёт силу. А для Дарёны брошь оставалась её личной тайной: ни Цыган, ни Рыжий не знали, что «нищая» девчонка хранит сокровище, на которое можно безбедно прожить целый год. Засунув драгоценность и скудные сбережения в потайной карман под рубахой, Дарёна почувствовала, как её обдало жаром. Теперь, когда «орлец» находился у сердца, она была готова к любой беде. Выпив молока с хлебом, девочка в последний раз обвела взглядом скромное жилище и, прихватив остатки хлеба, поднялась на ноги. Оставалось лишь поскорее скрыться, пока люди Камчатки не перекрыли ей путь.

Дарёна кружила по улицам, стараясь придумать, куда же ей теперь податься: «Дааа, дела… — размышляла она. — Как же Камчатка всё ловко обставил, будто это я донесла полицейским на товарищей. Боюсь, даже Цыган мне не поверит. — Она вздохнула. — В Москве оставаться опасно, у воровских повсюду глаза и уши. Враз поймают, — по спине поползли холодные мурашки и вовсе не от страха, ветер всё больше пробирался сквозь шаль Анны, и Дарёна решила, что прежде всего следует найти одежду потеплее: — А то Камчатке и делать ничего не придётся, к утру найдут мой окоченевший труп», — она горько усмехнулась и свернула во внутренний дворик двухэтажного дома. Удача благоволила беглянке. Дверь в сарай оказалась не запертой и, забравшись по лестнице на сеновал, она смогла зарыться в сено и там согреться. Разливающееся по телу тепло окутывало дрёмой, и девочка сама не заметила, как уснула.

Разбудили её голоса слуг:

— Матвей, иди лошадь запрягай! Барин в поместье поедет! А ты, Тимоха, дров наколи!

Осторожно выбравшись из сена, Дарёна подобралась к оконцу и увидела суетящихся во дворе мужиков: один, коренастый, занимался лошадьми, а другой, помоложе, взялся рубить дрова. Отдав приказания, управляющий поспешил в дом, а коренастый, выполняя поручение, выехал с заднего двора. У сарая остался лишь Тимоха. Парень быстро взопрел от работы, скинул потёртый зипун и повесил его на крюк вместе с выцветшим картузом, оставшись в одной рубахе.

Дарёна решила не упускать такой удачи. Стоило парню отвернуться к поленнице, как она бесшумной тенью скользнула к дверям, сцапала добычу и была такова.

«Раз косы нет, стану парнем, — азартно рассуждала она, прячась в тени лабазов[2]*. — Псы Камчатки будут высматривать девчонку, а на оборванного сорванца и глазом не поведут».

Чтобы завершить образ, не хватало малого. У дома-прачечной под навесом сушились грубые портки и сменные рубахи. Выбрав себе по размеру, Дарёна юркнула в остывшую баню. Там она сбросила юбку и облачилась в мужское: холщовые портки непривычно обхватили ноги, а поверх рубахи лёг зипун. Он был велик в плечах, но Дарёна туго перетянулась кушаком, скрывая худобу, и, нахлобучив картуз до самых бровей, глянула в кадку с водой.

С поверхности на неё смотрел ершистый, нескладный парень. Дарёна ухмыльнулась и, пристроив за пазухой отцовский «орлец», вышла на улицу в образе долговязого мальчишки, но при первом же шаге чуть не споткнулась, порты оказались непривычно тяжелы после лёгкой юбки. Дарёна выругалась про себя, поправила картуз и попробовала ещё раз: теперь она шагала шире, чуть вразвалку, по-мужски припадая на пятку. Сделав несколько шагов, она сплюнула сквозь зубы — точь-в-точь как Ивашка, когда хотел казаться старше. Теперь всё выглядело верно: «Продержусь», — подумала она и пошла на поиски пропитания.

Теперь девочка уже не боялась голода, зная, деньги в Москве лежат повсюду, надо лишь уметь их «поднять», но страх быть узнанной или архаровцами, или вчерашней братией не отпускал, так и холодил затылок под картузом.

«В дешёвые ночлежки соваться нельзя… Всё равно, что самой себе петлю вязать, — размышляла она. — Вмиг признают да Камчатке сдадут. И в приличный трактир такому оборвышу ходу нет, первый же половой за шиворот выставит. — Мысли невольно улетали к Петербургу. — Там, говорят, и камни на мостовой чуть не из золота, и толстосумов поболе нашего будет. Только вот незадача… Для дальней дороги нужен пашпорт, да не какой-нибудь, а с гербовой печатью. Без него задержат на первом же верстовом столбе Петербургского тракта. Хм… В «Волчьей долине» умельцы любую бумагу справить могут, хоть от самого губернатора, да только теперь туда путь заказан. И помощи ждать не от кого...» — Дарёна вздохнула, поглубже нахлобучила картуз, и, подражая уличным мальчишкам, сплюнула в дорожную пыль. Одиночество теперь стало её единственной защитой.

Первую неделю в новом обличье Дарёна ещё как-то перебивалась, ночуя в пустых сараях или зарываясь в глубокое сено на постоялых дворах. Питалась она «чем бог послал», а вернее тем, что удавалось незаметно выудить из чужих корзин благодаря своим воровским умениям. Но с каждым днём становилось всё холоднее, а вскоре повалил густой снег, укрывая Москву белой пуховой пеленой.

Днём ещё можно было забрести в шумный трактир где-нибудь у Рогожской заставы, чтобы согреться у печи и перехватить дешёвый пирожок, но к ночи становилось невыносимо тяжело. В кабаках долго без заказа горячительного не просидишь, а пить Дарёна боялась, она слишком хорошо помнила, во что превращались женщины в Волчьей долине после хмельного угара. Да и выдать себя опасалась: одно неверное слово, один женский жест, и её новая маскировка рассыплется прахом, а потому приходилось обходить людные заведения стороной, выбирая вместо тепла кабака ледяное одиночество подворотен.

Сегодня ей особенно не везло. В тесном проулке Зарядья, где Дарёна надеялась раздобыть горячего хлеба, она нос к носу столкнулась с Рябым — одним из подручных Камчатки. Тот стоял у лавки, лениво почесываясь, и вдруг замер, впившись взглядом в нескладного мальчишку в надвинутом на глаза картузе.

Дарёна застыла, чувствуя, как сердце кубарем катится вниз. Рябой прищурился, вглядываясь в её изумрудные глаза, и в его взгляде мелькнуло узнавание, смешанное с недоумением.

— Слышь, малый... — начал он, протягивая руку, чтобы сорвать с неё шапку. — А ну-ка, постой...

Понимая, что Рябой до конца не уверен, Дарёна не стала дожидаться конца фразы, а, резко вильнув в сторону, юркнула под локоть проходящего мимо водовоза и припустила так, что только пятки засверкали. Сзади донеслось удивлённое ругательство, а затем — топот, но куда обрюзгшему пропойце до резвости молодых ног!

Весь день она путала следы. Перебегая из переулка в переулок, Дарёна петляла по проходным дворам Неглинной, стараясь не показываться на открытых местах. Страх, что по её следу уже пустили «собак» Камчатки, гнал её всё дальше от Волчьей долины, в центр города, где ворам было труднее дышать среди чистой публики.

К вечеру небо окончательно потяжелело и разродилось густым снегом. Москва утонула в белёсой мути. Голод и холод медленно высасывали силы, и ноги, обутые в стоптанные коты, почти не слушались. Дарёна сама не заметила, как под покровом темноты вышла к каменным парапетам Кузнецкого моста. Здесь, среди спящих французских лавок, она была одна — маленькая тень в огромном, замерзающем городе.

Под арками моста глухо шумела Неглинная, увлекая в чёрную рябь реки пушистые снежинки. На мгновение Дарёну охватило такое отчаяние, что мир вокруг поплыл.

— Я вовсе не сильная… — прошептала она в холодную пустоту. — Я просто глупая девчонка. Лучше бы мне сгореть тогда вместе с тобой, тятенька, чем вот так... маяться на этом свете»

На глаза навернулись слёзы. Девочка глянула вниз, туда, где вода казалась густой, как дёготь, но холод, веявший от реки, был настолько пронзительным, что она невольно зажмурилась.

— Что же ты задумала, Дарёнушка? — раздался тихий голос.

Дарёна вскинула голову. Там, где свет масляного фонаря едва разгонял мглу, стоял отец. Он был таким, каким она его помнила: в рабочем фартуке, с добрым и печальным взглядом.

— Тятенька! — вскрикнула она, бросаясь навстречу, но стоило ей сделать несколько шагов, как видение рассыпалось морозной пылью, и девочка осталась одна на пустом мосту.

Немного постояв, Дарёна вздохнула: «Я поняла, тятенька… Больше не буду», — прошептала она и, утерев слёзы рукавом зипуна, побрела дальше. На богатом Кузнецком не было места нищим. Из окон натопленных особняков лился недосягаемый свет свечей, но все ворота оказались заперты на тяжёлые засовы и добраться до спасительного тепла не представлялось возможным.

Ветер, разогнавшись над рекой, теперь безжалостно пробирался под старенькое сукно, и, обессилев, девочка забилась в глубокую подворотню, спрятавшись за выступом каменной кладки. Прижав колени к подбородку и спрятав озябшие ладони в рукава, Дарёна замерла.

— Тятенька, помоги... Ну хоть самую малость, — прошептала она, закрывая глаза в слабой надежде, что отец её услышит.

Неожиданно мимо неё прогромыхал тёмный экипаж и остановился у ближайшего дома. Несколько мгновений Дарёна оторопело глядела на одинокую карету посреди пустой улицы, а затем, решив, что это знак, сорвалась с места. Она добежала до экипажа и юркнула в установленный сзади багажный короб. К её несказанной радости, внутри оказались овчинные тяжёлые шкуры, которыми в морозы укрывались путники.

— Спасибо тебе, тятенька! — мысленно поблагодарила она, зарываясь в тёплую шерсть.

Здесь ветер больше не продувал, и бедолага начала согреваться. Вскоре экипаж тронулся. Неспешное цоканье копыт по булыжнику убаюкивало, и Дарёна сама не заметила, как провалилась в сон.

Проснулась она от резких голосов. Осторожно приоткрыв крышку своего убежища, девочка увидела, что карета стоит на набережной, чуть поодаль от входа в большой дом, ярко освещённый масляными фонарями. Из окон лилась музыка, и доносился шум веселья: судя по всему, здесь располагался знатный клуб, где московское общество коротало ночи. Возле крыльца, в неверном свете фонарей, стояли двое мужчин.

— А всё же, месье, вы отменно удачливый человек, — проговорил на ломаном русском иноземец в шляпе, украшенной пышным страусовым пером. — Но, если бы я не торопился к одной обворожительной даме, ей-богу, я бы отыгрался!

— Очень сожалею, господин Дирк, но вашей даме придётся подождать. Прошу вас проехать со мной, — проговорил высокий господин. Дарёна, затаив дыхание в своем меховом убежище, сразу узнала его, это был Крашевский!

— И куда же вы меня приглашаете? — хмыкнул собеседник полицмейстера. — Соглашусь, только если в увеселительное заведение. Одну красавицу я готов променять лишь на дюжину других красоток.

— Красоток не обещаю, а вот «увеселение» — запросто, — голос Крашевского стал сухим и холодным. — Мы поедем ко мне. Там за бокалом вина вы изволите объяснить, откуда в вашем кошельке взялись те ассигнации, которыми вы со мной расплатились.

— А что с ними не так? — Дирк явно пытался выглядеть беспечным, но Дарёна уловила в его тоне озабоченность.

— Думаю, вы и сами прекрасно знаете. Схема ваша стара: выигрываете настоящие банкноты, а проигрыш возвращаете фальшивой бумагой.

— Что за чушь вы несёте! — воскликнул Дирк, изображая возмущение.

— Перестаньте паясничать, месье. Я могу отвезти вас в Управу, а могу и сразу в Тайную экспедицию. Уверяю, там вас будет ждать не вино, а дыба.

— О чём вы?! Какая экспедиция? — иностранец картинно всплеснул руками. — Я — подданный Голландии и не ввязываюсь в политику России!

— Когда речь идёт о подрыве казны государыни — это больше чем политика. Это государственное преступление, шпионаж и контрабанда вместе взятые. Если не хотите плахи, говорите: вы привезли их через границу?

— Глупости. Ничего я не перевозил.

— Хотите сказать, их печатают здесь, в Москве? — Крашевский в упор взглянул на спутника. — Что ж, это еще интереснее. Я вас внимательно слушаю.

— Мне нечего вам сказать! — Дирк напустил на себя важный вид. — Эти деньги полвечера ходили по столу. Откуда мне знать, которые из них поддельные? И при чём тут я?

— Я давно слежу за вами, месье. И знаю, что во внутреннем кармане вашего камзола припрятано ещё несколько таких «бумажек». Так что выбирайте: застенок или мой дом? Поговорим тихо. Без свидетелей.

— И там вы предложите мне открыть сообщников и стать вашим соглядатаем? — голландец украдкой оглядел пустынную набережную.

— Вижу, вы — разумный человек.

— Хм. Согласен, лучше тихо, — проговорил голландец, и Дарёне почудилось в его голосе нечто зловещее. — И... без свидетелей.

Не успела она моргнуть глазом, как Дирк, выхватив спрятанную в трости шпагу, кинулся на Крашевского. От ужаса крик застрял у девочки в горле, но, к её изумлению, полицмейстер среагировал мгновенно. В его руке тускло блеснула сталь, он ловко увернулся от выпада, а голландец, нелепо взмахнув руками, осел на заснеженную мостовую.

— Ваше благородие, с вами всё в порядке? — услышав возню, воскликнул возница и, спрыгнув с козел, бросился к хозяину.

— В порядке, — проворчал Крашевский, вытирая обшлагом кафтана глубокий порез на щеке. — Михаил, посмотри, что с ним? — он кивнул на Дирка.

Возница наклонился над телом и охнул:

— Кажись, преставился, барин... Мёртв!

— Мёртв?! — воскликнул сыщик и сам прижал пальцы к шее иноземца. — Чёрт! Ну как же так?! — он грязно выругался и в сердцах ударил кулаком по воздуху. — Он мне был нужен живым!

— И что теперь делать, ваше благородие? — Михаил испуганно оглядел пустую набережную. — Нельзя его здесь оставлять. В клубе все видели, что вы вместе выходили... Засудят вас, барин.

— Ты прав, Михаил. Прав... — Крашевский тяжело дышал, глядя на тёмную воду Москвы-реки. — Что предлагаешь?

— Скинем его в реку, — шёпотом предложил возница. — Снег следы укроет, а течение унесёт тело далече. Поди потом разберись, где его в темноте на перо наткнули.

— Пожалуй, ты прав, — с досадой поморщившись, ответил Крашевский. — Потащили, пока патруль не нагрянул.

Подхватив обмякшее тело под мышки, они дотащили его до каменного парапета и с глухим всплеском скинули в чёрную воду.

— Всё! Теперь в экипаж, и едем отсюда! — воскликнул возница, заскакивая на козлы и яростно взмахивая хлыстом. — Н-но, родимые! Пошли!

Карета сорвалась с места и скрылась в тёмных закоулках Москвы. Экипаж некоторое время петлял по улицам, пока, наконец, не остановился у двухэтажного особняка с высокими окнами. Господин Крашевский, поглубже нахлобучив шляпу, скрылся за парадной дверью, а возница направил лошадей на задний двор. Стоило Михаилу скрыться в конюшне, как багажный короб приоткрылся.

Дарёна выбралась наружу, разминая затекшие ноги. У неё было достаточно времени, чтобы осознать увиденное. Страх перегорел, оставив после себя лишь ледяную решимость: теперь она знала о полицмейстере то, что могло стоить ему головы.

Она уверенно пошагала к чёрному ходу и постучала в тяжелую дубовую дверь.

— Тебе чаго в такой час? — спросил дворник, подозрительно оглядывая тощего мальчишку в грязном зипуне.

— Мне к господину Крашевскому, — заявила Дарёна. Заметив, что слуга нахмурился, она добавила увереннее: — Срочное дело по «тайному промыслу» имею. Велено было в любое время являться!

— Ты что ли шептун барина? — дворник недоверчиво хмыкнул, оглядев её с ног до головы. — Ишь, мелюзга, а уже в сыскные дела лезешь. Ну, заходи, коли так.

[1] «Орлец» — историческое название родонита на Руси (на Урале), так как его часто находили в местах обитания орлов.

[2] Лабаз — это хозяйственная постройка (амбар, сарай, навес) для хранения продуктов, зерна или товаров.