Глава 4

Стоило Крашевскому перешагнуть порог особняка, как он первым делом поинтересовался, дома ли крёстный, и, получив утвердительный ответ, вихрем взлетел в кабинет.

— И из неё ты чаешь сделать благородную даму?! — воскликнул он прямо с порога. — Да это не девка, это бес в юбке!

— Полно, Фёдор, чего ты так разгорячился? — Арсеньев отложил перо и с интересом взглянул на крестника. — Сядь, отдышись да расскажи всё по порядку.

Следуя просьбе Егора, молодой человек опустился в кресло и, всё еще кипя от негодования, пересказал давешние события.

— Ты только подумай, какие она сравнения строит! — возмущался он. — Кабацкие повадки у неё повсюду мерещатся. Недоросток сопливый, а туда же — в судьи!

— Н-да... — Арсеньев задумчиво хмыкнул и пытливо взглянул на крестника. — Только ведь и правда, Фёдор, тебе бы лучше держаться подальше от Натальи Вахрамеевой. Особа она ветреная и до крайности избалованная. Красота её — капкан для простаков, на которых она свои чары испытывает. Николай Александрович дочку за тебя ни в жизнь не отдаст. Он во сне видит, как с князьями породнится. Тебе, что, мало былых шишек?

— Вот и ты туда же! — Фёдор досадливо фыркнул. — Я тебе про дерзость её толкую, а ты мне про Вахрамеевых. Хорошо ещё, Наталья не смекнула, кто её на смех выставил. Не мешало бы девчонку розгами проучить, чтоб знала своё место!

— Ишь, какой грозный, — Арсеньев осуждающе покачал головой. — Сразу и розгами... Но наказать надобно, тут ты прав. Семён! Позови-ка Дарью.

Крашевский удовлетворённо крякнул и поудобнее устроился в кресле, ожидая расправы. Спустя пять минут Дарёна, понурив голову, уже держала ответ.

— Ты же обещала больше не пускать в ход свои воровские ухватки? — строго спросил Арсеньев, глядя на неё из-под бровей.

— Так я ни к кому в карманы и не лезла, — Дарёна виновато покосилась на Фёдора, но в глубине её глаз всё ещё тлел упрямый огонёк. — А то, что платье попорчено... Ну, так вышло. Зацепилась барышня за что-то...Бывает…

— Ты мне зубы не заговаривай, — Егор Захарович повысил голос. — «Так вышло» у неё... Ты не с околоточным надзирателем беседуешь.

— Я всё поняла, Егор Захарович. Больше не повторится, — Дарёна виновато шмыгнула носом.

— Не повторится? Как у тебя всё просто! — снова встрял Фёдор. — Ты сегодня чуть скандал на всю Москву не учинила, а у тебя «не повторится».

— Честное слово! Обещаю!

— И как нам тебе верить? — Арсеньев требовательно посмотрел на девочку, и под его тяжелым взглядом Дарёна не выдержала, и по её щеке скатилась слеза.

— Теперь вы меня выгоните? — прошептала она, и плечи её безнадёжно опустились.

— Вот что. Давай сюда свою «писку», — Арсеньев властно протянул руку. — Живо.

Дарёна замялась, инстинктивно прижав локоть к боку, где в складке ткани пряталось лезвие.

— Да зачем она вам? А мне с ней... спокойней. Как я на улице без защиты-то? Отберёте — я новую заточу, — честно призналась она.

— Ну вот что мне с тобой делать? — Арсеньев досадливо крякнул, глядя на её поникшую фигурку. — Ладно, не реви. Иди к себе и крепко подумай над своим поведением. Ступай! Да перед Господом повинись да покайся.

Уныло кивнув, девочка вышла, но стоило двери закрыться, как Фёдор возмущённо округлил глаза:

— И это всё? Ни розог, ни тёмного чулана?

— А тебе бы её выпороть хотелось? И что — сам бить станешь? — видя, как стушевался крестник, Егор Захарович усмехнулся. — Вот то-то же. Или на мороз девчонку выкинем, после того как надежду дали? — задумчиво разглядывая собеседника, он замолчал и спустя некоторое время, наконец, проговорил. — А ведь она к тебе неравнодушна, Фёдор Сергеевич.

— Кто? Наталья Николаевна? — не понял Крашевский.

— Да какая Наталья Николаевна! Дарёна наша. Из ревности она то платье располосовала, а не из озорства.

— Что за чушь. Она ещё совсем ребёнок.

— Ну уже не совсем ребёнок, — пожав плечами, сказал Арсеньев. — Да, конечно, до барышни она ещё не доросла, но всё же… Но в тебе она видит благородного рыцаря, способного одолеть трёхглавого дракона. Прошу тебя, будь с ней обходительней.

— Обходительней? С кем? С этой девчонкой? — Фёдор засмеялся.

— Ладно уже, весельчак, — махнул на него рукой Егор Захарович и вздохнул. — Н-да. Надо побыстрее что-то решать с нашим «божьим подарком», пока она ещё каких дел не наворотила.

— Уж позаботьтесь о том, ваше высокоблагородие, — Фёдор насмешливо поклонился. — А то ещё одного подобного инцидента я не выдержу и точно отшлёпаю свербигузку.

— А знаешь что? — Арсеньев задумчиво прищурился. — Пожалуй, отпишу-ка я сестрице своей двоюродной. Она одинока, в поместье скучает, вот и пусть воспитанием сироты занимается. — Он оживился. — Да, да. Как я сразу о том не подумал? И в дальнейшем ни у кого вопросов не возникнет, что за барышня в доме одиноких мужчин проживает? А когда придёт время её к делу привлекать, то признать в нашей доносительнице девицу, связанную с полицмейстером, никто не сможет.

— Возможно, это и выход, — Фёдор усмехнулся. — Только сделать из этой чертовки благородную даму… — он с сомнением покачал головой. — Истинное благородство впитывается с молоком матери, а Дашка уже достаточно взрослая, и перевоспитать её уже, боюсь, невозможно. Вы, Егор Захарович, лишь зря потратите время и деньги.

— Ты слишком категоричен, друг мой, — Арсеньев обижено поджал губы. — Я готов держать пари: когда ты вернёшься из Могилёва, ты нашу Дарью не узнаешь.

— Что ж, весьма любопытно! — снова хохотнул Фёдор, и в его смехе послышался вызов. — Если свершится такое чудо, я признаю, что был кругом не прав. И даже больше! Я на ней женюсь! — он весело и зло расхохотался.

— Ну, столь безумного поступка я от тебя не ожидаю, — Арсеньев сердито нахмурился. — Хватит паясничать.

— А что? Байстрюк[1]*, скрывающийся под чужим именем, и воровка, выдающая себя за благородную даму — чем не идеальная пара? — улыбка молодого человека внезапно превратилась в болезненную гримасу. — На приличную партию мне рассчитывать точно не приходится.

— Всё ещё может измениться, — мягко проговорил Арсеньев, стараясь поддержать крестника. — Мы с тобой уже многого достигли. Ты выслужил дворянство, вхож в лучшие дома. Ещё немного, и, я уверен, ты попадёшь ко двору. Пусть твоя матушка и предпочла когда-то титул князя моей любви, но тебя она любит… — При этих словах Фёдор скептически усмехнулся, и Егор Захарович воскликнул: — Да, да, любит! И делает всё, чтобы ты поскорее в гору пошёл.

— Она просто хочет от меня откупиться. Её мучает совесть, — отрезал Фёдор. — Хорошо, что хоть это у неё осталось.

— Ты не прав. Я понимаю твою обиду, но не смей говорить о матери в таком тоне.

— Ты ещё её и оправдываешь? — возмутился Фёдор, вскакивая с места. — После того, как она поступила с тобой? И со мной?

— Не всё так просто, сынок… — Арсеньев тяжело вздохнул, глядя на огонь в камине. — Мы оба были молоды. Нам казалось, что мы выше законов света, но мирские правила оказались сильнее божьего провидения.

— Отказаться от собственного ребёнка! Вышвырнуть из дома, как... как щенка! Да! Щенка, рождённого от случайной связи! И как ни в чём не бывало пойти под венец с богатым князем, разыгрывая целомудренную невесту...

— Это было решение её родителей, — Арсеньев раздражённо нахмурился. — В те годы она не могла пойти против их воли.

— Удивляюсь твоему великодушию! — Фёдор в изумлении покачал головой. — Ты снова её оправдываешь! Да она могла бежать с тобой, тайно обвенчаться... Могла, да только тогда не пришлось бы блистать при дворе, — он понимающе, горько усмехнулся.

— Всё, хватит об этом! — Арсеньев резко поднялся, и, глядя на его побледневшее лицо, Фёдор виновато потупил взор.

— Прости, отец, — пробормотал он. — Я не должен был так говорить. Тебя мне винить не в чем. Ты всю жизнь положил на моё воспитание и, верно, оттого так и не женился. Прости...

— Ладно, мир, — тут же оттаял Егор Захарович, но для порядка снова сдвинул кустистые брови. — Но надеюсь, мой пример станет тебе уроком: будешь впредь обходить стороной таких девиц, как Наталья Вахрамеева.

— Постараюсь, — Фёдор примирительно улыбнулся. Он на мгновение задумался и вдруг удивлённо приподнял бровь: — Это что же выходит? Наша чертовка спасла меня из лап коварной «ведьмы»?

— Н-да. А ты за то её выпороть хотел, — напомнил отец.

Оба негромко рассмеялись, и этот смех окончательно растопил ледяную корку, возникшую после ссоры. Арсеньев по-отечески похлопал Фёдора по плечу:

— Ладно. Время уже позднее, иди отдыхай.

Фёдор уже взялся за ручку двери, когда Арсеньев негромко напомнил ему вслед:

— И готовься, сынок. Отъезд скоро.

Молодой человек распахнул дверь, коротко кивнул и вышел.

Этой секундной заминки Дарёне едва хватило, чтобы бесшумной тенью скользнуть за тяжёлую бархатную портьеру в галерее. Она вовсе не собиралась шпионить, нет! Просто, услышав в начале разговора праведный гнев Крашевского, девчонка не могла уйти, не узнав: не переменит ли Арсеньев своё решение о её судьбе. А потом...

Потом ноги будто приросли к паркету. Дарёна вся превратилась в слух, боясь пропустить хоть слово из горькой исповеди Фёдора. Каждое его слово об «откупе» и «щенке» отзывалось в груди болью сострадания. Оказалось, золото на мундире не спасает от сиротства при живой матери, неожиданно поняла она.

Лишь когда в коридоре раздались решительные шаги Крашевского, девочка опомнилась и сорвалась с места. Затаив дыхание, Дарёна ждала, пока звук каблуков затихнет в конце галереи, и, убедившись, что путь свободен, выскользнула из своего укрытия и, не чуя под собой ног, помчалась в свою комнату.

Ей нужно было многое обдумать. Теперь Фёдор Сергеевич перестал быть для неё недосягаемым рыцарем — он стал товарищем по несчастью, таким же «лебедем» с поломанным крылом.

[1] Байстрюк — это устаревшее разговорное слово, обозначающее внебрачного, незаконнорожденного ребёнка (чаще мальчика), который родился вне официального брака родителей.