Глава 5

После случая с порезанным платьем Дарёна притихла. В ожидании своей участи она старалась лишний раз не попадаться хозяевам на глаза и уж тем более не выказывать своей осведомлённости об их семейных тайнах.

Егор Захарович, вопреки вчерашнему порыву, письмо сестрице так и не отправил.

— Поставлю-ка я Ирину перед фактом, — заявил он Фёдору. — В письме всего не распишешь, да и не мастак я в эпистолярном жанре. На бумаге ей легче будет отказать, а глядя мне в очи, не посмеет. Так что дождусь твоего отъезда и сам отправлюсь сестрицу проведать, прихватив с собой нашу «племянницу».

Наконец, в особняк на Пречистенке доставили подорожную и указ о назначении Фёдора Крашевского обер-полицмейстером в город Могилёв. Дом сразу пришёл в движение. Снаряжали молодого барина основательно: в дорогу пекли подовые хлеба и сушили сухари, укладывали вяленый окорок, штофы с крепкими наливками и дорожный погребец с посудой. В кожаные баулы легли мундиры, тёплые шинели на лисьем меху, несессер с бритвами и целые кипы книг со светильнями.

Дарёна тенью сновала между слугами, стараясь быть полезной, а когда всё было готово, замерла у дверей, дожидаясь Крашевского.

— Доброго вам пути, Фёдор Сергеевич, — негромко произнесла она, когда он появился в дверях в дорожном плаще.

— А, это ты, свербигузка, — молодой человек добродушно улыбнулся, и на щеке его обозначился уже заживший след от лезвия шпаги. — Счастливо оставаться. Смотри у меня, больше не чуди!

— Не буду, обещаю, — заверила она, преданно глядя на него.

Больше ничего не сказав, Фёдор лишь на мгновение задержал на ней взгляд как на части дома, который он покидает, и пошагал к ждущему его возу. Следом вышел Егор Захарович. После последних наставлений он крепко обнял крестника и трижды перекрестил его на дорогу.

— Н-но, родимые! — гаркнул возница.

Полозья саней скрипнули, и Фёдор отправился навстречу своей новой судьбе. Глядя на удаляющийся возок, Дарёна, взглянув на Арсеньева, спросила:

— И надолго он уехал? — её голос предательски дрогнул.

— Года на три, потом должны замену прислать.

— Долго, — Дарёна горько вздохнула, но, спохватившись, проговорила. — Вы ж наверняка скучать по Фёдору Сергеевичу будете?

— А нам с тобой скучать не придётся, — лукаво прищурившись, ответил Арсеньев. — Завтра и мы в дорогу собираться начнём. К сестрице моей поедем.

— Зачем? — она изобразила недоумение.

— Пойдём-ка в кабинет, нам надо с тобой серьёзно поговорить, — он направился в дом, и Дарёна посеменила следом.

Вскоре расположившись в креслах напротив друг друга, Арсеньев начал разговор.

— Дарья Михайловна, прежде всего хочу спросить: ты готова стать моими глазами и ушами и беспрекословно подчиняться моим требованиям?

— Если это поможет наказать убийц моего отца, то да, — прямо глядя полицейскому в глаза, ответила Дарёна.

— Н-да… Ответ достойный, — пробормотал Арсеньев, удивлённо взглянув на сразу повзрослевшее личико девчонки. — Но ты понимаешь, что для этого ты должна измениться. Полностью. Так, чтобы никто и заподозрить не мог в тебе безродную слободскую девчонку. Ты понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — Дарёна кивнула. — Я должна буду вести себя, как благородная дама.

Арсеньев удивлённо приподнял бровь. Ему и объяснять ничего не пришлось. Он, конечно, замечал, что девчонка очень сообразительна, но чтобы настолько — не ожидал.

— Хорошо, — крякнул Егор Захарович и задумчиво потёр подбородок. — А ты понимаешь, чем отличается благородная дама от обычной женщины?

— Конечно, — девочка пожала плечами. — Они красиво одеваются и очень важные. Говорят по-другому, часто непонятно. Ну, на другом языке. Они многое знают и умеют, как наша миссис Грей.

— Хм. Наблюдение точное. Наша миссис Грей действительно дворянского происхождения, хоть судьба и заставила её служить в чужом доме. Но это лишь полдела. Благородная девица должна уметь музицировать, петь и танцевать так, будто она в воздухе парит.

— Пыффф. Тоже мне наука, — Дарёна насмешливо скривилась. — Под дудку-то любой дурак спляшет.

— Коли думаешь, что это просто, то ошибаешься, — Арсеньев строго нахмурился. — И вот так фыркать да рожи строить барышне не подобает. Гнев и радость благородной дамы должны быть едва заметны, как тень на воде.

Дарёна тут же выпрямилась и сложила руки на коленях, приняв самое кроткое выражение лица.

— Хорошо. Так пойдёт? — она невинно захлопала ресницами.

Арсеньев едва сдержал улыбку:

— Точно Фёдор говорил: свербигузка, — он сокрушённо покачал головой.

— Простите, Егор Захарович, я всё понимаю и буду стараться. Я помогу вам выиграть пари. Пусть Фёдор Сергеевич в меня не верит и смеётся... — она прямо взглянула ему в глаза и, заметив замешательство полицейского, призналась: — Да, я всё слышала. У дверей стояла.

— Так ты подслушивала? — констатировал он, и лицо его потемнело. — И как мне после такого вероломства тебе доверять?

— Я же сама призналась, — Дарёна пожала плечами. — И потом, вы же сами только что предложили мне стать вашими ушами и глазами.

— Н-да... Предложил, — полицейский даже несколько смутился от её напоминания. — Но не подслушивать же меня самого, Дарья!

— Я… Я не хотела. Оно само так вышло. Простите... —прошептала она, и в её голосе прозвучало искреннее раскаяние. — Но раз я сама призналась, значит, мне можно верить!

— Доверять ей... — проворчал Арсеньев, пряча усмешку. — Видно, и я, старый олух, сноровку теряю, раз девчонка меня вокруг пальца обвела.

— Поверьте, я лишнего слова никому не скажу.

— Очень на то надеюсь.

— Я буду делать всё, что надобно, — совершенно по-взрослому произнесла Дарёна.

— Тогда слушай и запоминай. Мы отправляемся к моей сестре. Наша задача состоит в том, чтобы она согласилась взять тебя в воспитанницы. От себя я сделаю всё возможное, но и ты должна вести себя так, чтобы ей приглянуться. Никаких шалостей! И упаси тебя Бог от воровских проделок. Предупреждаю: сестра моя — дама старой закалки, строгая, но справедливая.

— Поняла, — Дарёна прилежно потупила взор. — Я сделаю всё, что в моих силах. Я ведь в этом деле сама заинтересована.

— Хм. Вот так и ходи: очи долу, — хмыкнул Арсеньев. — И имей в виду, Дарья: второго шанса у тебя не будет. Ошибёшься раз, и дверь в этот мир для тебя закроется навеки.

***

Сборы были недолгими. Дарёна, привыкшая к мысли, что в этом мире ей ничего не принадлежит, быстро уложила свои немногие обновки в небольшой кожаный баул и, убедившись, что Прасковья занята на кухне, подошла к зеркалу. Сердце забилось чаще, когда пальцы коснулись знакомой вещицы за деревянной рамой. Мгновение, и на ладонь скользнул золотой «орлец». В тусклом свете зимнего утра родонит вспыхнул густым красным цветом, словно радуясь встрече с владелицей.

— Ну вот, тятенька, мы отправляемся в путь, — прошептала она, пряча брошь в потайной карман подкладки своего дорожного платья. Тяжесть камня на груди придала ей сил, теперь она была готова ко всему.

Москва провожала путников колючей позёмкой и глухим, поминальным звоном колоколов. Когда тяжёлый закрытый возок Арсеньева миновал Калужскую заставу, Дарёна в последний раз прильнула к заиндевевшему стеклу. За спиной, в серой мути, оставались обгорелые руины дома, воровские притоны и Фёдор, уехавший в другую сторону света. Впереди же лежали бескрайняя снежная пустыня и новая жизнь, в которую ей предстояло войти под маской благородной девицы.

Копыта коней выбивали глухую дробь по укатанному насту, а возок то и дело подбрасывало на ледяных ухабах. Арсеньев, закутавшись в медвежью шубу, дремал, мерно покачиваясь в такт движению, а Дарёна всё смотрела в окно.

Пейзаж за окном сменился: городские застройки уступили место заснеженным лесам, где величавые сосны стояли караулом вдоль тракта, точно сказочные великаны в меховых шапках. Мимо потянулись приземистые избы с заснеженными крышами, и, глядя на поднимающийся из труб сизый дымок, Дарёна провела пальчиком по заиндевевшему стеклу. Редкие деревеньки казались крошечными островками жизни в бескрайнем ледяном океане.

— Холодно, Дарья? — Арсеньев открыл глаза и поправил меховую накидку на её ногах.

— Нет, Егор Захарович, — она покачала головой. — Просто... никогда я так далеко от Москвы не отъезжала.

— Ничего, — он ободряюще коснулся её руки. — В Калуге воздух чище, да и люди спокойнее. Моя сестра двоюродная, Ирина Михайловна, хоть и сурова с виду, но сердце у неё доброе. Ты только гонор свой воровской припрячь подальше. Помни: ты теперь из обедневшего, но честного рода.

Дарёна кивнула, чувствуя, как холодный воздух просачивается сквозь щели экипажа. Она не боялась мороза, её грела мысль о том, что где-то там, за этой белой пеленой, её ждёт новая судьба.

Спустя неделю пути возок, прошелестев полозьями по заснеженной липовой аллее, замер у крыльца небольшого, но ладного каменного особняка. Звон бубенцов всполошил тихую усадьбу. Сначала на крыльцо высыпала любопытная челядь, а следом вышла и сама хозяйка, кутаясь в богатую пуховую шаль поверх домашнего чепца.

— Боже, братец! — воскликнула она, увидев Арсеньева на расчищенных ступенях. — Какими судьбами, Егор Захарович? Что ж не предупредили, мы бы званый ужин в вашу честь затеяли!

— А я вот так, Ирина Михайловна, по-свойски, — Арсеньев широко развёл руками, и его медвежья шуба распахнулась. — Или не чаяли гостя? Помехой не буду?

— Что вы, что вы! Всегда рады, — замахала она руками, прикрикивая на прислугу. — Игнат, баулы барина в дом неси! Лошадей в тёплую конюшню, овса не жалеть! Манька, комнату готовь, ту, что окнами на сад, да проследи, чтоб камин протопили! Авдотье скажи: обед на стол пусть готовит, да поживее!

Слуги засновали муравьями, а хозяйка призывно кивнула брату:

— Пойдёмте в гостиную, Егор Захарович, чайку с дороги испьём.

Она поплыла к дверям, за которыми сияла светлая зала с диванами в чехлах.

— Благодарю, душа моя, — пробасил Арсеньев, заходя следом. — Да только мне бы ещё комнатку... вот для этой юной барышни. Собственно, ради неё я к вам и пожаловал.

Обернувшись, Ирина Михайловна замерла. Только сейчас она заметила семенящую за гостем щуплую девчонку в дорожной накидке. Приподняв бровь, она пристально посмотрела на брата.

— О-о-о! — выдохнула хозяйка и подозрительно прищурилась. — Егор, неужто это ещё один плод твоих былых порочных страстей?

— Помилуй, Ирина! — Арсеньев беззаботно отмахнулся, хотя и состроил скорбную гримасу. — Обижаешь. Эта девочка — сирота, дочь моего старого друга. Я лишь хочу ей помочь... ну и тебе, сестрица, скуку разогнать.

— Помочь? С чего бы такая забота? — переспросила барыня, недоверчиво оглядывая обоих, словно пытаясь высмотреть хоть каплю фамильного сходства. — И как же тебя величать, сирота?

— Дарьей... — смущённо опустив глаза, проронила та. — А покойного батюшку Михаилом Золотарёвым звали.

— Н-да, и впрямь нет ничего схожего, — наконец, признала Ирина Михайловна и проследовала в гостиную. — Присаживайтесь, будьте как дома.

Она указала на глубокие кресла, а сама величественно опустилась на диван. Тут же горничная внесла поднос с фарфоровым прибором и угощением. Дождавшись, когда за служанкой закроется дверь, хозяйка разлила чай по чашкам и кивнула на тарелку с булочками:

— Угощайтесь.

Сама она отпила глоток и тут же возобновила допрос:

— А матушка твоя где, Даша?

— Почила матушка, когда я еще малым ребёнком была, — вздохнула Дарёна. — В «чёрный» чумной год. А батюшку... батюшку лиходеи убили, а дом наш до углей спалили.

— И что ж ты, братец, тех лиходеев до сих пор к ответу не призвал? — Ирина Михайловна язвительно покосилась на Арсеньева.

— Оплошал, сестрица, — Егор Захарович виновато развёл руками. — Люди там завязаны непростые, обставили всё так, что комар носа не подточит.

— Понятно. Стало быть, чувствуя вину, ты взялся опекать несчастную сироту, — констатировала она, и в голосе её появилось благодушие. — Итак, чего же ты хочешь, Егор Захарович?

— Только на твою помощь и уповаю. Кто лучше тебя, Ирина Михайловна, может дать девице приличное воспитание?

Дама задумалась, вновь сканируя взглядом притихшую Дарёну.

— Но, насколько я понимаю, девочка без материнской руки росла? — она скептически вскинула бровь. — Поди, нрава дикого?

— Твоя правда, — не стал лукавить Арсеньев. — Но, зная твои способности, сестрица... Я уверен: ты и из крестьянки способна сотворить благородную даму.

Польщённая скрытым комплиментом, Ирина Михайловна усмехнулась, и лёд в её глазах окончательно растаял.

— Возможно, возможно… — пробормотала она и вновь недоверчиво зыркнула на Арсеньева. — Только сдается мне, братец, темнишь ты. Наверняка ещё что-то за пазухой держишь?

Арсеньев лишь невинно пожал плечами, и хозяйка насмешливо хмыкнула:

— Если даже и так, ты в том не признаешься. Что ж, ладно! Пусть остаётся твоя подопечная. Мне и самой любопытно поглядеть, что из этого семени вырастет.

— Спасибо, душа моя! — Арсеньев заметно оживился, но дама тут же остудила его пыл строгим взглядом.

— Погоди радоваться. Непослушания и лени я в своём доме не потерплю, — она обернулась к Дарёне. — Поняла ли ты меня, милая?

— Я буду очень стараться, Ирина Михайловна, — заверила девочка, склонив голову. — Постараюсь не разочаровать ни вас, ни Егора Захаровича.

— Хм, а девчонка-то не так глупа, как кажется с виду, — проговорила помещица, и Арсеньев удовлетворённо улыбнулся: его расчёт на природный ум «Графини» оправдывался.

Тотчас и договорились: иностранным языкам, правилам обхождения и тонкому рукоделию Ирина Михайловна обучит Дарью сама, а для прочих наук: истории, словесности и географии — решено было нанять опытную гувернантку.

— И не забудь про танцевального учителя, Егор Захарович, — добавила Ирина Михайловна, строго глядя на брата. — И за настройщиком для старого клавесина в город пошли. Барышне без музыки и лёгкого шага в свете делать нечего.

Арсеньев с готовностью согласился оплатить все издержки, не скупясь, понимая, что каждое умение Дарьи добавит ей слой брони в её новой роли.

Погостив у сестрицы ещё несколько дней, Егор Захарович засобирался в Москву и, прощаясь у крыльца, крепко пожал Дарье руку:

— Помни наш уговор, — заглянув ей в глаза, сказал он.

— Обещаю, — в ответ улыбнулась она.

Карета укатила, оставив за собой облако снежной пыли, а жизнь Дарёны в очередной раз кардинально изменилась.