Глава 7

— Значит, Даша согласилась на отъезд, — вздохнула Ирина Михайловна, поправляя шаль. — Ну что ж, распоряжусь, чтобы начинали укладывать вещи.

— Душа моя, скажи-ка, давно ли ты сама гостей созывала? — как бы невзначай поинтересовался Арсеньев.

— Да уж считай больше года приёмов не устраивала. Какие там развлеченья, Егор? Прошлое лето выдалось засушливое, недород кругом, копейку лишнюю и ту беречь приходилось.

— Хм. Понятно. А сама часто по соседям выезжала? И не брала ли ты с собой Дарью Михайловну?

— Выезжала, — хозяйка пожала плечами, — но так, чисто по-соседски, кофейку испить да новости обсудить. А девочку с собой не брала. Не с руки было. И так, сам знаешь, чего только про неё и моего покойного батюшку не болтают. Всяк на свой лад кости перемывает.

— Это хорошо, — Арсеньев довольно ухмыльнулся, потирая руки.

— Братец, чего же тут хорошего? —возмутилась Ирина Михайловна. — Твоего покойного дядюшку во всяких грехах обвиняют, а ты радуешься?

— Да я не про то, душа моя! Я про Дарью. Хорошо, что её в округе этот год никто в глаза не видел. Ты вот что... Спустя время, как мы уедем, похвастайся соседям, что Дарья Михайловна замуж преудачно вышла. Дескать, приглянулась одному одинокому графу-богачу, так тот прямо ум потерял от любви.

— Какому такому графу? — она подозрительно прищурилась.

— Ну, хоть графу Лещинскому, из малороссийских земель, — невозмутимо ответил Арсеньев.

— И что же ты задумал, Егор? — мадам Кошелева строго оглядела брата. — Неужто и вправду нашёл ей такого мужа? Партия для сироты, конечно, завидная... Но, признаться, я бы для Дашеньки иной судьбы желала. Негоже ей за дряхлым старикашкой коротать дни.

— Вовсе он не дряхлый! — почти обиделся Егор Захарович. — Он меня лет на пять даже младше был. Сослуживец мой давний и добрый приятель. Оттого я так подробно о его делах и сведущ.

— Хм. А как она заартачится? Девица-то с характером.

— Не заартачится, — отмахнулся Арсеньев. — Станислав Лещинский уж год как преставился.

— Это как же? — женщина даже рот приоткрыла от изумления.

— А вот так, сестрица. Даша вернётся в свет не бесприданницей, а вдовой графа.

— Помилуй, Егор Захарович! — Ирина Михайловна всплеснула руками. —И как же она замуж успела выйти, если от ворот усадьбы не отлучалась? Чай соседи не дураки, мигом подвох почуют!

— А ты скажешь, что граф Лещинский был человеком со странностями, суеты не любил. Обвенчались по-тихому, и будто это было его условие, — Арсеньев лукаво прищурился. — А когда такая завидная партия для сиротки объявилась, ты и спорить не стала. А затем Даша уехала с ним в его малороссийское имение.

— А коли спросят, что же я столько времени молчала? — нахмурившись, Ирина Михайловна сложила руки на груди. — Ты ведь знаешь наших кумушек, они из меня всю душу вытрясут!

— А ты, сестрица, отвечай, что Дарья поначалу упрямилась, замуж за старика идти не желала, — Арсеньев наставительно поднял палец. — Скажи, мол, вы так разругались из-за этого, что она из дома уехала, даже не попрощавшись. Ты, дескать, обиду затаила: «Я для неё партию завидную нашла, судьбу устроила, а она — неблагодарная!» А ещё будто боялась ты, что девчонка сбежит да глупостей наделает, тебя на всю губернию ославит. Вот и молчала, пока вестей от неё не приходило. — Арсеньев многозначительно взглянул на сестру. — А теперь, когда воспитанница овдовела, тебе письмецо с благодарностями прислала, винилась, что нагрубила и спорила с тобой. Так всем и говори: «Слава Богу, одумалась Дашенька, оценила мою заботу. Теперь мы снова душа в душу жить будем». Поверь, Ирина, соседки твои решат, что ты — мудрая женщина, которая девку в ежовых рукавицах удержала и в люди вывела.

— А как родственники графа за наследство суд учинят? — вновь засомневалась Ирина Михайловна. — И обман откроется. Все узнают, что девчонка-то безродная!

— Некому там суд чинить, — успокоил её Арсеньев. — Род Лещинских угас, Станислав последним был. А те дальние племянники, что по Европе кочуют, о его смерти и не вспомнят. Да и судиться им не за что. Поместья его за долги описаны. Нам от него только имя славное нужно да герб на карете, а остальное — прах.

— Ох, впутаешь ты меня в историю, Егор! — она осуждающе покачала головой. — А как Государыня прознает о твоей каверзе?

— О государственном деле и пекусь, Иринушка, — Арсеньев сделался серьезен. — И помощь мне твоя в том нужна. Проходимцы, что козни против императрицы плетут, в такие верха залезли, что без титула к ним и на пушечный выстрел не подойдёшь. А графине Лещинской, вдове героя, все двери открыты.

— Ну если для дела... — Ирина Михайловна озабочено насупилась, но спорить больше не стала. Она знала: если брат закусил удила, переубеждать его бесполезно.

Ещё немного погостив в поместье, Егор Захарович засобирался в дорогу.

Солнечным утром хозяйка вышла проводить подопечную и брата. Перекрестив Дарёну, она её трижды расцеловала и от души пожелала счастья. Девушка в свою очередь горячо поблагодарила женщину за науку и пообещала часто писать.

Обняв сестрицу на прощанье, Арсеньев напомнил:

— Не забудь соседям похвастаться, что воспитанницу за малоросского графа замуж выдала, — проговорил он.

Ирина Михайловна недовольно отмахнулась, но пообещала всё выполнить, как договаривались, а напоследок перекрестила брата на дорогу.

Вскоре карета покатила со двора, мерно поскрипывая рессорами на укатанном тракте. Дарёна с живым интересом поглядывала в окно, ожидая, когда же Арсеньев объяснит цель их вояжа, но, так и не дождавшись, спросила напрямик:

— Мы едем в Малороссию на венчание? — она пытливо уставилась на Егора Захаровича.

— Хм, — он удивлённо вскинул брови. — Узнаю Графиню из подворотен! Опять, стало быть, подслушивала?

— Ничуть, — девушка обиженно поджала губы, но в глазах её мелькнула прежняя дерзость. — Находясь в паре шагов от вас, трудно оставаться глухой. Интересно, когда вы собирались сообщить, что намерены выдать меня замуж?

— Не волнуйся, венчания не будет, — Арсеньев усмехнулся. — Мой друг Станислав уже год как предстал перед Всевышним.

— Не понимаю. А что же…

— Что я наговорил сестрице? — он пожал плечами. — Мне нужно, чтобы в свете тебя принимали как вдову почившего графа Лещинского, и Ирина Михайловна нам в этом поможет. Только и всего. — Он вмиг сделался серьёзным и, достав из дорожного несессера плотный пакет, протянул его девушке. — Поздравляю, Дарья Михайловна. Отныне ты — графиня. Вот твои документы. А вот свидетельство о кончине твоего супруга.

— Уффф... — выдохнула Дарёна, осторожно принимая бумаги. Текст на гербовой бумаге казался ей магическим заклинанием. — Но как же это возможно? Неужто никто не проверит?

— Помилуй, Даша! — Арсеньев насмешливо улыбнулся. — Неужто я со всеми своими связями не сдюжу бумагу составить? Поверь, уж если в славном городе Бердичеве иудеи-стряпчие не одно столетие любые родословные мастерят, то уж и статскому советнику такое по силам. А они в том, я скажу, изрядно руку набили. Нужна тебе ветвь от пророка Магомета? Пожалуйста! Да хоть от самого праведника Ноя, лишь бы золота в кошеле хватило. Только платите, пан! — Он засмеялся. — А в Петербурге ныне и вовсе процветают целые «фабрики» липовых титулов. Там любому бастарду или честолюбивому выскочке за хорошую мзду подберут таких предков, что сам герольдмейстер[1]* носа не подточит. Из дворового кобеля в два счёта сделают испанского гранда, а уж из тебя, красавицы, графиню... — он махнул рукой. — Легче лёгкого!

Дарья вздохнула и с интересом прищурилась:

— А Фёдор Сергеевич? Ему документы тоже в Петербурге выправляли? Он ведь ваш сын... пусть и рождённый вне алтаря.

Арсеньев недовольно поморщился. Девушка без промаха наступила на его самую больную мозоль. Российские законы к «зазорным» детям оставались беспощадными, лишая их прав и порой приравнивая к крепостным. Но суровость указов, как водится, восполнялась хитростью отцов.

— Было бы лучше, Дарья Михайловна, вам вовсе забыть о том разговоре, — проворчал он. — В конце концов, любопытство не всегда красит даму.

— Егор Захарович, миленький! Я ведь на вашей стороне! — пылко воскликнула Дарёна. — Но мне лучше знать правду сейчас, чтобы случайно не попасть впросак.

— Н-да... Пожалуй, ты права, — Арсеньев сдержанно кашлянул. — С Фёдором я к подделкам не прибегал. Н-да. Опасно это при его чинах… А как злопыхатели копать начнут? С ним я всё уладил ещё при крещении. В метрику записали, что мальчик рождён иностранной дворянкой Луизой от некоего дворянина Крашевского. Православного священника мало заботило, была ли та немка в браке с безвестным Крашевским, и существовал ли сей господин в реальности. — Он грустно усмехнулся. — Звонкая монета и моё слово открыли нужные страницы. — Егор Захарович замолчал, глядя на проплывающие за окном березы. — До совершеннолетия Фёдор числился моим воспитанником. Я приложил все силы, чтобы он получил должное образование и чин, позволяющий со временем выслужить личное, а затем и потомственное дворянство. Своим трудом и саблей он право на имя подтвердил. А про матушку его... — Арсеньев строго взглянул на Дарью, — более не спрашивай. Под пыткой не выдам! Человек чести не станет порочить репутацию дамы, даже если она когда-то предпочла покой и титул своему ребёнку.

— И не собиралась, — Дарёна обижено поморщилась, с головой выдавая своё любопытство. — Но да ладно, с Фёдором Сергеевичем всё ясно. А если со мной обман откроется? — всё же засомневалась она.

— Для этого, душа моя, недоброжелателю потребуется приложить немало усилий. Копаться в пыльных метриках, проверять церковные книги за тридевять земель, искать в Малороссии свидетелей... Утомительное, скажу я тебе, занятие. Да и кому это в голову взбредёт? Кто заподозрит подвох, видя перед собой столь прелестную и благородную даму?

— Вы меня успокоили, — проговорила Дарёна и, вновь повернувшись к окну, спросила. — Так куда же мы держим путь, Егор Захарович?

— В Шклов, что подле Могилёва.

— Могилёва? — она резко обернулась, а её щёки предательски вспыхнули. — Мы навестим Фёдора Сергеевича?

— Нет, к господину Крашевскому мы заезжать не станем. По крайней мере, не сразу.

— Почему? — на лице девушки отразилось крайнее разочарование.

— Дело нам предстоит тайное, — Арсеньев сдержанно кашлянул и перешёл к главному. — Фёдор Сергеевич получил донесение, что в Могилёвском наместничестве вовсю гуляют фальшивые ассигнации в сто рублей. Он провёл дознание и установил: ниточки ведут в Шклов, во владения генерала Семёна Гавриловича Зорича.

— Так отчего же Фёдор Сергеевич не прижмёт этого Зорича покрепче? Пусть тот расскажет, откуда у него сии бумажки берутся.

— Не всё так просто, девочка моя. Господин Зорич... Он... Как бы тактичнее выразиться… — Арсеньев замялся, подбирая слова, и Дарья понимающе усмехнулась.

— Говорите, как есть, Егор Захарович. Чай, знаете, в каких злачных местах мне обитать доводилось. Я там всякого наслушалась и насмотрелась, так что не деликатничайте, я переживу.

— Н-да… — проговорил Арсеньев и, кашлянув, понизил голос. — Семён Гаврилович в своё время был в большом фаворе у нашей государыни.

— Ах, вот оно что... — Дарья проницательно прищурилась. — Опасаетесь навлечь на себя гнев императрицы, зацепив её бывшего аманта?

— Так и есть, — Егор Захарович вздохнул. — Хотя государыня давно охладела к Зоричу, но, затронув честь её фаворита, пусть и бывшего, мы бросаем тень на саму монаршую особу. А ну как она сменит гнев на милость? Женское сердце — загадка, а императорское — и подавно. Кхм… Одно время Семён Гаврилович блистал при дворе ярче всех. Матушка-императрица осыпала его такими милостями, что дух захватывало: не успел оглянуться, как стал генерал-майором, кавалером высших орденов и обладателем сказочного состояния. Злые языки болтали, будто Зорич поскользнулся на придворном паркете из-за неуёмной страсти к картам, да ещё Потёмкин к тому руку приложил. Обиженный амант даже вызвал всесильного князя на дуэль! Глупец! Но тут он не рассчитал сил: в интригах он Григорию Александровичу не соперник.

— И что же неужто дрались? — ахнула девушка.

— Нет, слава богу обошлось, — отмахнулся Арсеньев. — Боевой пыл гусара царица остудила поистине по-царски: поднесла алмазную табакерку, золотой пояс в фунт весом, усыпанный бриллиантами и смарагдами[2]* да пожаловала графское достоинство. В придачу Зорич получил семь тысяч душ и город Шклов на «прокорм». Вот так-то. Но! Хотя Екатерина и выслала его из столицы, но сохранила за ним все звания и назначила огромную ренту. Более того, она навещала его в Шклове! Официально, будто проездом в Могилёв, но не смешите меня: государыня-то знает, ради кого кареты вёрсты мотали. А Зорич принимал её с невероятным великолепием. К её приезду он перестроил дворец, в точности повторив там спальню Зимнего дворца! На один только саксонский фарфор, лучший в Европе, он выложил шестьдесят тысяч рублей — сумму по нынешним временам невообразимую! Так что, Даша, неведомо, как императрица отнесётся, если мы прижмём её красавца генерала. Тем паче, люди шепчутся, будто не раз видели рослого господина, который на рассвете тайно покидал Зимний дворец... Н-да...

— Да-а... непростой человек, — задумчиво проговорила Дарья. — Выходит, мы едем в логово к тому, чьи грехи готова простить сама государыня. Рискованная затея, Егор Захарович.

— О чём и говорю. Поэтому Фёдор находится между двух огней. И фальшивомонетчиков не спугнуть, и с Зоричем не поссориться.

— Понятно, на кону стоит судьба господина Крашевского, — пробормотала она. — И что же вы задумали?

— Как я сказал, мы едем в Шклов. Вы — вдова графа Лещинского, а я — ваш дальний родственник и сопровождающий. А чтобы Зорич принял тебя как родную, ты должна помнить: твой покойный муж Станислав Адамович был из той же породы, что и сам Семён Гаврилович. Бравый гусар, рубака, лихой наездник и страшно азартный игрок!

— И что ещё я должна знать о своём почившем муже?

— Запоминай, девочка. Лещинский служил в Ахтырском гусарском полку, участвовал в турецкой кампании, где, собственно, мы с ним и сроднились. Человек он был широкой души: за вечер мог спустить в карты годовой оброк с трёх деревень, а наутро — как ни в чём не бывало вести эскадрон в атаку.

— Понимаю… Значит, я — вдова героя, который прожигал жизнь так же ярко, как и сам Зорич.

— Именно! — Арсеньев наставительно поднял палец.

— А если он спросит, каким был мой муж в последние дни? — спросила Дарья, вживаясь в образ.

— Говори, что умер он как истинный гусар: с бокалом венгерского в одной руке и с картами в другой, что в принципе недалеко от истины, — он усмехнулся. — Это Зоричу понравится. И запомни: Лещинский всегда носил на шее талисман — серебряный рубль, пробитый турецкой пулей. Если спросят, где он — отвечай, что положила в гроб, как он и завещал. Такие детали и создают правду, Даша.

— Я всё запомнила, Егор Захарович.

— И ещё. Ты должна говорить о нём не только с грустью, но и с гордостью. Дескать, «Станислав мой не знал меры ни в бою, ни за зелёным сукном». Мы пустим слух, что в Шклов ты заехала по пути к тётушке, проживающей в поместье под Москвой.

— Какой тётушке?

— Можете ссылаться на мою сестрицу. Никого не удивит, что молодая женщина, тем более вдова, мечтает выбраться из глуши поближе к столицам.

-Так мы же едем в обратную от Москвы сторону…

— А кто о том знает? — усмехнулся Арсеньев и понизил голос, будто кто мог его услышать. — Теперь о главном. Шклов нынче — это не просто город, это маленькое королевство азарта. Хотя государыня в «Уставе благочиния» игорные дома запретила, да только Зоричу законы не писаны. Он открыл у себя нечто вроде академии карточных игр[3]*. Туда, как мухи на мёд, слетаются богачи со всей империи. Проигрывают целые состояния: от фамильных бриллиантов до целых деревень.

— Большая игра... — эхом отозвалась Дарья, и по её губам скользнула едва заметная, хищная улыбка.

— Именно. И в этом омуте черти водятся знатные, — Арсеньев предостерегающе поморщился. — Зорич перевёз к себе всех своих балканских родичей, сослуживцев и приятелей, и все они, как один, азартны до безумия. Но самые опасные там — графы Марк и Аннибал Зановичи. Фёдор по ним справки наводил: эти господа авантюристы мирового масштаба. За ними сыщики половины Европы охотятся, а мстители от знатных домов на пятки наступают. А Зорич, добрая душа, приютил земляков. Вот они и застряли в Шклове на годы, мечут банк ночи напролет. Где большая игра и такие пройдохи — там и фальшивкам самое место.

— Так, может, поговорить с Зоричем «по душам», пусть он сам разберётся, кто из его гостей фальшивками расплачивается.

— Семён Гаврилович — вояка, — Арсеньев вздохнул. — И довольно посредственно воспитан, а часто бывает просто груб. А как он своим усердием спугнёт фальшивомонетчиков? Тогда они затаятся, и мы потеряем след.

— И то верно… — Дарёна нахмурилась и, немного помолчав, спросила. — Значит, нам нужно попасть на бал и втереться к ним в доверие?

— Именно. Но помни: если столкнемся с Фёдором Сергеевичем: ни жестом, ни взглядом не выдавай нашего знакомства! Для него ты теперь графиня Лещинская, и никак иначе.

Дарья замолчала, и в её взгляде мелькнуло редкое для неё сомнение.

— Егор Захарович... а если я ошибусь? Я ведь на настоящем балу отродясь не бывала. Вдруг...

— Никаких «вдруг», Даша! — Арсеньев строго её оборвал. — От каждого твоего шага теперь зависят три головы: твоя, моя и Фёдора. Ошибиться — значит погубить нас всех.

— Понимаю... — она кисло скривилась, и её тонкие пальцы невольно сжали складки платья, будто проверяя на месте ли «орлец».

— Ты что? — он попытался заглянуть ей в глаза. — Неужели струсила? Я верю в тебя, девочка. Я знаю, наша отчаянная Графиня способна чёрту хвост накрутить, а не то что каких-то провинциальных господ вокруг пальца обвести. Помню, как ты Наташке платье располосовала, — и встретившись глазами, они неожиданно расхохотались.

Когда оба отсмеялись, Дарёна, вновь сделавшись серьёзной, заговорила.

— Я смогу, — заявила она и, взглянув на Арсеньева, распрямила спину. — Если я правильно поняла, мне надо будет войти в доверие этому Зоричу и постараться попасть за карточный стол.

— Боже упаси! — Арсеньев замахал руками. — Ещё не хватало, чтобы ты спустила последние казенные деньги. Нет, Даша, твоё дело иное. Зорич будет занят игрой, он азартен и в такие минуты слеп ко всему, кроме карт. Пока он и его гости будут метать банк, ты, как гостья почтенная и печальная, сможешь свободно перемещаться по залу и наблюдать за его гостями.

— Понимаю, — кивнула Дарья. — Значит, пока господа азартничают, графиня Лещинская будет искать «пыль под коврами».

— Вот именно.

— Ну что ж, я готова!

[1] Герольдмейстер — это старшее должностное лицо (в Российской империи с 1722 по 1917 г. — глава Герольдмейстерской конторы), ответственное за составление, толкование и регистрацию гербов, а также ведение родословных книг дворянства

[2] Изумруд (устар. смарагд от лат. smaragdus (из греч. σμάραγδος)) — минерал, драгоценный камень берилловой группы.

[3] «Академия карточных игр» не означало официального учебного заведения. Это был ироничный термин, использовавшийся в XVIII–XIX веках для обозначения мест сбора профессиональных игроков, шулеров и аристократов, а также самой среды карточных аферистов.