Глава 8

Миновав заставу, карета Арсеньева покатила по улицам Шклова, тяжело покачиваясь на рессорах. Город встретил путников не по-провинциальному ярким блеском и деловитой суетой. Дарёна, прильнув к окну, едва успевала поворачивать голову: Шклов казался огромной, слаженно работающей мастерской. С одной стороны доносились гул мануфактур и запах пеньки, с другой — по зеркальной глади Днепра скользили гружёные барки, швартуясь у богатой пристани. На плацу перед кадетским корпусом маршировали юноши в ладных мундирах — будущие офицеры, которых генерал Зорич пестовал с особой любовью. Из окон театральной школы доносились звуки скрипок, переплетаясь с выкриками торговцев и цокотом копыт. Мимо проплыли строгие линии каменных торговых рядов и изящная ратуша с часами, которые, казалось, отмеряли время новой, неведомой для провинции жизни.

На полученные от Екатерины деньги Зорич отстроил своё владение с размахом истинного фаворита. Он вёл роскошный образ жизни, закатывая пиры и маскарады, устраивая фейерверки и организовывая в собственном театре великолепные представления для местного дворянства, где актёрами были его крепостные крестьяне. По слухам, в том театре царили весьма вольные нравы, которые поощрял сам его хозяин. В общем, жизнь в Шклове била ключом, и горожане отмечали, что постоянные балы и множество гостей создавали ощущение непрерывного праздника, и под крылом «опального» генерала лишь радовались своей удаче.

Заселившись в лучшую гостиницу при ратуше, Арсеньев распорядился подать в номер чай и лёгкий ужин.

— Отдыхай, Даша. Тебе надобно сил набраться, — проговорил он, накидывая шинель. — Я же отправлюсь к градоначальнику, разведаю обстановку. А ты пока побудь «мигреневой вдовой».

Оставив спутницу в гостинице, Егор Захарович вышел на улицу, ведущую к замку, гордо возвышающемуся над городом. У ворот его встретили кадеты в безупречной форме, а в самом вестибюле — лакеи в напудренных париках. Арсеньев не стал чиниться, а попросил дозволения доложить о себе генералу лично, представившись Егором Захаровичем Арбашевым, не желая раньше времени спугнуть фальшивомонетчиков именем московского полицмейстера. Его чин статского советника и уверенный тон открыли двери быстрее любых ключей, и спустя несколько минут его уже вели по анфиладе, где со стен на гостя глядели парадные портреты, а из-за закрытых дверей доносились звуки настраиваемых скрипок.

Перешагнув порог гостиной, Арсеньев при виде высокого статного гусара чуть больше сорока лет, мысленно крякнул. «Н-да. Хорош… Красавец. Удалец. И говорят, весельчак. Ничего удивительного, что такой бравый гусар и георгиевский кавалер легко добился успеха у императрицы».

Хозяин замка, Семён Гаврилович, произошёл из небогатой сербской шляхты рода Наранджичей и был привезён в Россию усыновившим его, за гибелью родного отца, дядей, офицером Максимом Зоричем. Поскольку своих детей у него не было, дядя сделал Семёна наследником, дал ему свою фамилию и определил в Санкт-Петербургский кадетский корпус. Уже в девять лет Семёна зачислили в гусарский полк, а в пятнадцать он получил чин вахмистра.

Большим умом юный Зорич не отличался, никаких склонностей к наукам не проявлял, зато он был силён, красив и храбро сражался за Российскую империю. Во время рукопашных схваток Семён несколько раз получал ранения, и за свою удивительную доблесть был отмечен наградами.

Позже его бесшабашная храбрость и удачливость произвели впечатление на светлейшего князя Потёмкина, который решил взять его в свои адъютанты и представить императрице. Рядом с любвеобильной государыней князь желал видеть преданных ему людей.

— Хорош! Писаный красавец, — так же, как и сейчас Арсеньев, подумала императрица, взглянув на адъютанта Потёмкина. Поддавшись его мужскому обаянию, Екатерина сразу оценила статного гусара с репутацией героя… и не только на поле боя.

Хитроумный Потёмкин всё рассчитал верно, и красавец Зорич стал седьмым по счёту фаворитом сластолюбивой правительницы, которой к тому времени исполнилось сорок восемь лет. Несмотря на разницу в возрасте аж в шестнадцать лет, между гусаром и императрицей начался бурный роман, давший храброму сербу умопомрачительный взлёт.

Государыня осыпала аманта неслыханными почестями. Поговаривали, что за время своего фавора, кроме чистых денежных сумм в полмиллиона рублей, он получил монарших подарков стоимостью около двух миллионов и одних бриллиантов более чем на двести тысяч!

Вот только фавор красавца продлился недолго… Легкомысленный. Невоздержанный к вину. К тому же мот. Екатерина была крайне недовольна его взбалмошностью и разгульными шалостями. Как ни надеялась императрица обуздать дикого красавца, ей это так и не удалось, и через год головокружительного успеха Зорич попал в царскую немилость.

Пока Арсеньев размышлял над внешностью и судьбой опального генерала, тот, разглядывая прилично одетого визитёра, спросил:

— Чем обязан?

Поклонившись и представившись, Егор Захарович заговорил. По легенде у него по дороге в Москву под Шкловом сломалась карета, а поэтому ему со спутницей пришлось задержаться в городке.

— Я премного был о вас наслышан, а потому не мог не зайти и не выразить вам своё почтение, раз уж случилась такая оказия, — проговорил Арсеньев и сокрушённо вздохнул. — И, кроме того, хотел попросить вас о содействии. Со мной дама… Сами понимаете, существо хрупкое и изнеженное, а тут такая неприятность. Мастер, которого нам посоветовал хозяин придорожной станции, запил, шельмец, и как быть дальше не знаю. — Он с надеждой взглянул на хозяина Шклова. — Может, посоветуете кого порукастей?

— Как же, как же! С этим подсоблю, — охотно откликнулся Зорич. — Отправлю к вам своего немца-каретника, у него руки золотые. — Далее из вежливости он расспросил о дороге, но стоило гостю упомянуть имя спутницы, как генерал встрепенулся. — Постойте, постойте! Граф Лещинский? Ну как же, помню! Я ещё совсем зелёным корнетом был, а он уже бравым гусаром слыл! Так, говорите, преставился Станислав Адамович?

— Год уж минул, — со вздохом ответил Арсеньев.

— Ах, какая досада... — Зорич сокрушённо покачал головой. — Ну что ж, все там будем. И что же его вдова? Когда я его знавал, он всё бобылём оставался, хоть ему тогда уже за тридцать перевалило.

— Да, Станислав поздно остепенился. Счастье своё нашёл незадолго до кончины. Взял в жёны девицу семнадцати лет, сироту из хорошего рода, — пояснил Егор Захарович.

— О как! Ай да Лещинский, ай да хват! Сразу видно — гусарская кровь! — воскликнул Зорич и вдруг лукаво подмигнул. — Уж не молодая ли жёнушка его в могилу-то свела?

— Что вы, Семён Гаврилович, помилуйте! Дарья Михайловна так убивалась, что мы за её рассудок опасались, — Арсеньев принял скорбный вид. — На охоте беда стряслась с графом, — он приложил платок к глазам. — Вепрь-секач из крепи вымахнул... Станислав зверя уложил, но и сам получил раны страшные. От них и скончался. Эх, говорил я ему: «Не в тех ты летах, Стаська, чтобы по лесам за кабанами скакать», а он и слушать не желал — всё молодился...

«Н-да, общение с нашей воровской графиней даром не прошло — так складно вру, что сам почти верю», — мысленно хмыкнул Арсеньев.

— Ох, и лихо! — выдохнул Зорич.

— Привезли его в имение уже в беспамятстве. Дарья Михайловна от него не отходила, всё молилась... А как пришёл граф в себя в последний раз, понял, что костлявая за плечом стоит, так и сказал: «Негоже, Даша, мне всухую с жизнью прощаться. Подай-ка мне, душа моя, бокал старой венгерщины».

Зорич даже крякнул от восторга, и глаза его заблестели.

— И что же? Подала?

— Подала, — кивнул Арсеньев. — Так и отошёл: с бокалом в одной руке и с её ладонью в другой. Истинно гусарская кончина, Семён Гаврилович.

— Как бы то ни было, графу досталась красивая смерть! — пафосно провозгласил Зорич, выпрямляясь. — Нет ничего горше для гусара, чем издохнуть в постели от жалкой немощи под присмотром лекарей. А так — пал как воин!

— Ваша правда, Семён Гаврилович, — смиренно отозвался Арсеньев.

— Золотой был человек! — Зорич вскочил и прошёлся по кабинету. — Решено, Егор Захарович. Вскоре у меня в замке приём намечается. Извольте быть с графиней. И слышать не желаю отказов! Негоже такой даме по заштатным номерам со своей мигренью прятаться. Мы её Станислава помянем так, как он того заслужил!

Ещё немного побеседовав, гость откланялся, а к вечеру следующего дня важным постояльцам гостиницы доставили письмо, и, распечатав его, Егор Захарович улыбнулся.

— А вот и приглашение на бал, — он помахал бумагой. — А ну-ка, графинюшка, давай-ка твоё бальное платье оценим!

Но стоило Дарёне распахнуть сундук, как она, критически осмотрев его содержимое, нахмурилась:

— Позвольте, Егор Захарович, — проговорила она. — Как же мы с вами такую деталь упустили? Те платья, что мне снарядила Ирина Михайловна, годны для невинной девицы на выданье, а не для супруги героя-гусара. В розовом ситце я буду выглядеть как сбежавшая из пансиона гимназистка, а не как благочестивая вдова.

— Твоя правда, — Арсеньев озабоченно потёр подбородок. — Пожалуй, нам стоит нанести визит к местной модистке, той, что поставляет наряды для театра Зорича и его лучших дам. Говорят, он её из самой Франции выписал!

Спустя час они уже разглядывали отрезы тканей в лавке француженки.

— Может, вот этот плотный атлас цвета грозового неба и тончайшее чёрное кружево? — предложила мадам Дюпре.

— А что, вполне неплохо, — оценил материю Арсеньев.

— На пошив времени нет, Егор Захарович, бал через два дня, — Дарёна решительно отодвинула отрезы шёлка. — Нам нужно готовое.

Смекнув, что перед ней знатная и не скупая гостья, модистка, тут же велела помощницам вынести «особый заказ», и глазам посетителей явилось настоящее чудо.

— Взгляните, графиня, — мадам Дюпре с благоговением провела ладонью по атласу цвета пепельной розы. — Этот оттенок нынче в большой чести у парижских дам. В нём нет столичной дерзости, но есть та благородная печаль, что так к лицу молодой вдове.

Ткань и правда была удивительной: в тени она казалась серой, точно подёрнутой пылью времени, но под светом свечей оживала мягким, туманно-розовым блеском.

— Это платье заказывал в Петербурге один здешний купец-миллионщик для своей супруги, — пояснила мадам Дюпре. — Уж как он хотел её в свет вывести, как наряжал! Да только, видать, столичной модистке не те мерки передал, и та сочла, что провинциальные дамы все как одна тростинки, а купчиха-то наша в кости широка да в плечах крута. Как ни бились, как ни шнуровали — не вошла в наряд, хоть плачь. — Модистка с надеждой взглянула на Дарью и защебетала. — А на ваш девичий стан оно сядет без сучка и задоринки. Чуть в талии прихватим, подол подкоротим… Всего пара швов, мадам, и к завтрашнему дню оно будет сидеть на вас как влитое! Добавим чёрные кружева по лифу — и вы будете самой загадочной вдовой, когда-либо посещавшей наш город.

— Ну что ж… Это как раз то, что нам надо, — согласилась Дарёна.

К вечеру следующего дня наряд был доставлен в гостиницу, а к нему прилагался чёрный веер на костяных пластинах, отделанных золотой нитью. Когда девушка вышла из-за ширмы, Арсеньев на мгновение лишился дара речи. Платье цвета пепельной розы окутывало её мягким, туманным сиянием. Тяжёлый атлас ниспадал богатыми складками, а чёрное кружево, пущенное по лифу, подчеркивало белизну её плеч и шеи. Тонкая талия, затянутая в корсет, и горделивая осанка превратили «воробышка» в статную, загадочную даму.

Егор Захарович медленно обошёл её кругом, придирчиво осматривая каждый шов.

— Для вдовы почти разорившегося графа выглядите вы... — он замялся, подбирая слово, — великолепно. Даже слишком. Но, — он озабоченно нахмурился, — к такому шёлку не хватает украшений. Шея и уши пустуют, а без драгоценностей вы смотритесь хоть и красиво, но сиротливо. Сразу видно, вдова в нужде. И что же с этим делать?

Немного подумав, Дарёна достала на свет отцовский «орлец». В неровном свете гостиничных свечей массивная золотая брошь вспыхнула жарким, густым блеском, и багряный камень в центре, окружённый тонкой ювелирной вязью, напоминал бьющееся на ладони живое сердце.

— Вот это... подойдёт? — негромко спросила она.

Арсеньев взял украшение и поражённый его тяжестью и тонкостью работы, крякнул. На фоне дымчато-розового атласа багряный родонит смотрелся вызывающе и роскошно, придавая образу Дарёны ту самую каплю «древней крови» и веса, которой не хватало молодой графине.

— Подойдёт? — Арсеньев поднял на неё глаза. — Да это сокровище сделает вас королевой бала! Откуда у тебя такая вещь, Даша?

— От батюшки, — коротко ответила она, приколов брошь к чёрному кружеву на груди. — Это всё, что у меня осталось от прежней жизни.

— Н-да... И впрямь, великим мастером он был, — Арсеньев задумчиво прищурился, разглядывая игру света в камне. — Но без серёг лицо кажется незавершённым, а нам надобно, чтобы от тебя, Даша, глаз отвести не могли. Решено: заглянем к местному ювелиру, подберём что-нибудь в тон.

— Спасибо, Егор Захарович. А за деньги не беспокойтесь, я их вам верну, — пообещала Дарёна.

— Даже не думай! Опять в карман к кому залезешь?

— Вот уж нет, — девушка обиженно сложила губки и, ловко выудив из вещей колоду, эффектно рассыпала её веером на столе. — Просто выиграю. Сами ведь сказывали: Зорич — игрок страстный, да и гости у него под стать.

— А если проиграешь?

— Я?! Проиграю?! Обижаете, Егор Михайлович, — девушка улыбнулась, и словно из ниоткуда в её руке появился бубновый туз. — Знаете, музицирование очень способствует ловкости рук.

В немом изумлении взирая, как карта точно по волшебству перемещается между тонкими пальцами девушки, Арсеньев лишь сокрушённо покачал головой.

— Ох, похоже, прав Фёдор: тебя не исправить!

— Что вы! Никакого мошенничества, Егор Захарович, — Дарёна вновь улыбнулась, и туз мгновенно исчез, будто его и не было. — Ведь в картах, кроме рук, нужны ещё хладнокровие, артистизм и холодный расчёт. И поверьте, всего этого у меня в избытке!

— Лишь бы твоя юношеская самоуверенность не подвела, — проворчал он. — Там, поди, мастера почище твоего будут.

— Не бойтесь, не подведёт, — хихикнула девушка. — Ещё посмотрим, чья возьмёт.

— Ладно, пойдём к местному мастеру «золотых дел», подберём серьги к твоей броши, — проворчал он, всё ещё косясь на её пустые руки, в которых только что исчезла карта. — Да поторапливайся!

Дарёна послушно кивнула и вновь скрылась за ширмой, чтобы сменить шёлк на дорожный наряд. Арсеньев слышал лишь шорох ткани и негромкий напев: девчонка явно вошла в азарт, и это его пугало не меньше, чем радовало.

Спустя полчаса перед ними распахнулась дверь ювелирной мастерской. Хозяин лавки, сухопарый старик в чепце, при виде представительного господина и юной дамы сразу понял: случай представился редкий. Он засуетился, выставляя перед ними бархатные лотки с украшениями.

— Нам надобно что-то к «орлецу», — Дарёна выложила брошь. — Чтобы не спорило, а подчёркивало.

Ювелир показал несколько пар с крупными рубинами и гранатами, но дама лишь разочарованно качала головой. Эти камни рядом с багряным родонитом отца казались крикливыми и вульгарными. Поморщившись, она внимательно осматривала лотки, и её взгляд, наконец, нашёл нужное украшение: крупные капли родонита в черненом золоте, обрамлённые крошечными жемчужинами. В них не было столичного блеска, но была та же строгая и глубокая красота, что и в её броши.

— Вот эти, — негромко произнесла она.

Ювелир удивлённо приподнял брови:

— Тонкий вкус у вашей спутницы, сударь! Это работа старого мастера, ещё дедовской ковки. Никто сейчас так не чернит золото.

Арсеньев удовлетворённо кивнул и расплатился, а когда, вернувшись в гостиницу, Дарья надела их уже с платьем, образ окончательно сложился. Тёмный металл серёг перекликался с чёрным кружевом на лифе и пластинами веера, а капли камней вторили огню «орлеца». Теперь она выглядела не просто вдовой, а представительницей древнего рода, чьи сокровища пережили не одно поколение. Дарёна коснулась подола, и шёлк отозвался благородным шорохом. Девушка усмехнулась. В Волчьей долине она старалась оставаться невидимой тенью, в поместье у сестры Арсеньева — прилежной ученицей, но сейчас из зеркала на неё смотрела хищная и прекрасная птица. Дарья взмахнула веером: «Вж-жик» — отзывался он сухим звуком, похожим на шелест шпаги.

— Итак, мадам Лещинская, — прошептала она своему отражению. — Пора показать всем, как умеет играть Графиня.

— Ну, Дарья Михайловна, — Арсеньев восхищённо покачал головой. — Теперь вы вооружены до зубов… Пора отправляться к Зоричу!