Глава 11

На следующее утро к парадному крыльцу Шкловского замка верхом на коне прибыл могилёвский полицмейстер в сопровождении пятёрки полицейских при саблях. Стоило им переступить порог, как особняк превратился в растревоженный муравейник. При виде столь представительной и суровой делегации лицо Зорича, ещё хранившее следы вчерашнего веселья, возмущённо исказилось.

— Что всё это значит, Фёдор Сергеевич?! — прогрохотал генерал, сурово сдвигая брови и кутаясь в роскошный халат. — По какому праву вы изволите беспокоить меня в моём собственном доме? Ещё в такое время?

— Думаю, Семён Гаврилович, вы и сами прекрасно знаете, — Крашевский сухо усмехнулся, не отводя проницательного взгляда от хозяина замка.

— Я что вам, гадалка на ярмарке? — возмутился Зорич, воинственно выпятив грудь. — Извольте объяснить, на каком основании вы вламываетесь ко мне с этими архаровцами!

— Простите, Семён Гаврилович, но не забывайте, что я и сам из «архаровцев», — Крашевский чуть склонил голову, и его голос зазвучал официально. — В Шклов я направлен именным указом для расследования дела о незаконном изготовлении и распространении государственных ассигнаций[1]*.

— А при чём здесь мой дом?! — Зорич вскипел. — Я — боевой генерал! Кавалер Святого Георгия и Александра Невского! Да я за Российскую империю кровь проливал, пока вы в штабах чернила переводили!

— И азартный картёжник, каких поискать, — ровным тоном закончил за него Крашевский и, пока хозяин замка переваривал фразу, извлёк из-за обшлага пачку банкнот. — Взгляните... Вот этими купюрами вы вчера изволили расплатиться с вдовой графа Лещинского. Узнаёте?

Зорич беспокойно заморгал, его взгляд на миг метнулся к дверям главной галереи, но гусарская спесь не позволила ему сдаться.

— Да, вчера мы имели честь играть с графиней. Но, кроме меня, за столом сидели и иные влиятельные господа! — он презрительно фыркнул и вальяжно опустился в кресло. — А эти бумаги? Понятия не имею, откуда вы их извлекли и чьи они. В моем доме фальшивкам нет места!

— Что ж, это мы сейчас и проверим, — Крашевский невозмутимо пожал плечами и, резко обернувшись к подчиненным, приказал: — Приступайте! Осмотреть всё: от подвалов до чердачных слуховых окон. Особое внимание к возможным тайникам.

В тот же миг полицейские рассыпались по залам, а Крашевский, чинно заложив руки за спину, принялся прохаживаться по гостиной, с интересом рассматривая на роскошное убранство.

— Зря упорствуете, Семён Гаврилович, — он остановился прямо перед генералом. — Появлением фальшивок заинтересовалась сама государыня. А раз так, то со дня на день в Шклов может нагрянуть сам светлейший князь.

— Потёмкин? —переспросил Зорич, и левое веко у него невольно дёрнулось.

— Он самый. Собственной персоной, — подтвердил Фёдор и насмешливо прищурился. — Слышал, вы с ним в давней ссоре?

— В ссоре?! — Зорич вскочил, раздувая ноздри, точно загнанный конь. — Да я его... Да я! Это его интриги выжили меня из Петербурга! Если бы матушка-императрица не удержала, я бы Григория заколол на дуэли, как цыплёнка!

— Ну-ну, полноте, Семён Гаврилович, — Крашевский осуждающе покачал головой. — Успокойтесь. К чему нам гусарские страсти? Давайте рассуждать здраво. Присядьте, поговорим как деловые люди, — он жестом пригласил генерала сесть, и Зорич, тяжело дыша, рухнул в кресло. Фёдор сел напротив и выразительно взглянул на собеседника. — Я обрисую ситуацию, в которой вы оказались, а вы уж решайте, говорить или нет. Итак… Недавно мимо Могилёва, возвращаясь из Крыма в своё имение Дубровно, проезжал один влиятельный чиновник. Не догадываетесь, кто? Его земли всего в пятидесяти вёрстах отсюда, — полицмейстер сделал паузу, но Зорич лишь сердито надул щёки. — Подскажу: князь Таврический. Мы с губернатором Энгельгардтом тотчас являлись к светлейшему на доклад.

Генерал криво усмехнулся, а Фёдор продолжил свой рассказ.

— Потёмкин интересовался и вами, Семён Гаврилович, а когда Николай Богданович доложил светлейшему, что вы обещали уплатить недоимку в четыреста пятьдесят тысяч за четыре года, то князь даже похвалил вашу предприимчивость.

— Так уж и похвалил, — Зорич скептически поморщился.

— Дело не в похвалах, — Крашевский вздохнул, и, хотя голос его звучал мягко, глаза полицмейстера цепко следили за каждым изменением лица собеседника. — А в том, что ранее ко мне на приём явился некий еврей-меняла. Представляете, Давид Мовшович принёс мне сторублёвку. Я поначалу вовсе не смекнул, в чём подвох, даже, грешным делом, заподозрил менялу во мздоимстве. А сторублёвка-то оказалась «радужной», — Фёдор добродушно улыбнулся и, заметив, как напряжённо сдвинулись челюсти Зорича, продолжил рассказ. — Тогда я прямо спросил Мовшовича: «Кто же делает столь похожие фальшивки?». И ответ его был предельно ясен: «Сии бумаги приносят из Шкловского замка, где графы Зановичи и работают, и выпускают, и их меняют».

Протестующе передёрнув плечами, хозяин дома пренебрежительно фыркнул:

— Глупости вы говорите, господин Крашевский! Какой-то безродный еврей… Какие-то бумажки… Мели, Емеля, твоя неделя! — он насмешливо махнул рукой.

— Всё же упорствуете, ваше сиятельство? — Фёдор покачал головой. — Тогда продолжим. Насколько я знаю, упомянутые бродяги живут в вашем замке три года. Они из того рода людей, что ищут фортуны своим... сомнительным искусством. Помнится, не так давно один из братьев ездил в чужие края, обещая под ваши бриллианты сыскать денег, но вернулся с пустыми руками. И вот диво! Вскоре по его приезде Зановичи начали помалу и в разных местах обменивать ассигнации на золото, давая завидный лаж.

— Ложь! Всё это гнусная ложь! — выкрикнул Зорич, хотя лицо его заметно побледнело, а пальцы вцепились в подлокотники кресла. — Может, тот меняла сам их и печатает? А на меня решил поклёп возвести, чтобы шкуру спасти!

— И зачем же ему на вас напраслину наговаривать, Семён Гаврилович? Навлекать на себя гнев такого человека? Согласитесь, сие крайне неразумно, — проговорил Крашевский. — А коли сам делает, зачем ему в пекло лезть и лично полицейским в руки сдаваться? Нет, генерал... Не сходится… Но вы не сомневайтесь, мы обязательно выясним, чей станок по ночам в Шклове стучит. А за подрыв государственного кредита, сами знаете, кара положена лютая. — Фёдор сделал паузу и, выдержав ненавидящий взгляд Зорича, добавил с убийственным спокойствием: — И самое обидное для вас, генерал, что погубит вас не злой умысел, а обычное невежество ваших друзей. Слово «ассигнация» они правильно написать не смогли. Лишнюю точечку вставили, и теперь эта «ассиiнация» кричит о вашем преступлении на каждом углу.

Не выдержав напора полицмейстера, Зорич закашлялся и нервно дёрнул узел шёлкового шейного платка, стараясь ослабить его, точно тот его начал душить. Его шлафрок[2]* распахнулся, открывая тонкую сорочку, но генерал этого даже не заметил.

— Вот и выясняйте свои аферы, — прохрипел он, — а я здесь ни при чём. Моё имя чисто!

— Мы обязательно выясним, Семён Гаврилович, — пообещал Крашевский. — Да только о том случае я был вынужден сообщить Светлейшему. Также мне пришлось доложить, что шкловские менялы и торговцы при расчётах теперь каждую сторублёвку на зуб пробуют. А те, кто входил в денежные сношения с обитателями вашего замка, и вовсе шарахаются от соток, как от чумы, просто отказываясь их принимать. Да-да, ваше сиятельство, жалобами меня завалили просто...

— Наговоры! Всё наговоры и подлая ложь завистников! — вскричал Зорич, ударив кулаком по низенькому столику, отчего тот зябко вздрогнул.

— Ложь так ложь... — Фёдор невозмутимо пожал плечами. — Так и отпишу князю. Только знайте: Потёмкин велел губернатору всю шайку шкловских мастеров накрыть с поличным. Дело велено вести уголовным порядком. Приказ строжайший: арестовать всех «бродяг и промышленников», не щадя при том и достоинства самого Семёна Зорича. Именно так и написано в предписании. Вы понимаете, Семён Гаврилович, что над вами тучи не просто сгустились, они вот-вот разразятся грозой?

Покрывшись багровыми пятнами, красавец-гусар вскочил с места:

— Я сегодня же отправляюсь в Петербург! Лично паду в ноги императрице и всё объясню! А не какому-то... — он презрительно скривился, не смея вслух назвать имя Потёмкина. — Я так понимаю, у вас нет предписания на мой арест прямо сейчас?

— Вы правы. На ваше имя ордера пока нет, — Крашевский развёл руками. — Иначе бы мы с вами сейчас не кофий в гостиной распивали.

Тут в залу вошёл рослый солдат, прижимая к груди тяжёлый деревянный ящик, а следом двое полицейских затащили лысоватого, мелко дрожащего мужичонку.

— Вот, ваше благородие! — солдат водрузил на стол ящик. — Спрятать хотел в тайнике под сиденьем кареты. А мы его и перехватили.

— И что у нас здесь? — Крашевский неторопливо подошёл к столу и рывком распахнул крышку. Его взору предстали ровные ряды новеньких колод, запечатанных гербовой бумагой. — Угу. Карты.

— Так-то законом не запрещено! — с вызовом выкрикнул Зорич. — Налог за них до копеечки уплачен, всё чин по чину!

— Так, так… Уплачен, говорите? Это похвально. Но мы всё же проверим, — Крашевский перевёл ледяной взгляд на лысоватого слугу. — Кто таков?

— Поверенный его сиятельства... Иовелий Беркович, — пробормотал тот, вжимая голову в плечи.

— А что ж ты, Иовелий, сей ящик утаить решил, если в нём ничего, кроме картишек, нет?

— Дык... испугался я, ваше благородие! — запричитал Беркович.

— Чего же? — Крашевский делано удивлённо округлил глаза. — Неужто мои молодцы такие страшные?

— Да, как не страшные, господин хороший, — мужичонка опасливо покосился на рослого солдата. — Все слуги по щелям разбежались, как услышали, что архаровцы в дом нагрянули. У нас ведь люди тихие, к такому не привыкшие.

— Ишь как, — Фёдор ухмыльнулся и, вытащив из ящика колоду, задумчиво её повертел в руках. — Карты, значит... А ну-ка, Павел, вытряхни их на стол.

Рослый солдат незамедлительно выполнил приказ, и, подхватив пустой ящик, Крашевский простучал его костяшками пальцев.

— Хм. Что-то дно слишком основательное для такой безделицы, — проговорил он, прислушиваясь к глухому звуку. — И ящик излишне тяжёл для пустого. Выломать сможешь? — Крашевский вопрошающе взглянул на Павла.

— Чего уж проще! — ухмыльнулся тот и с размаху ударил ящик о колено. Тонкая перегородка треснула, и на паркет веером посыпались пачки новеньких ассигнаций.

— Надо же, какой богатый улов, — Фёдор поднял одну купюру и поднёс к свету. — А вот и наши фальшивки... Придётся теперь кому-то, Иовелий, без ноздрей ходить[3]* и сибирские рудники обживать. — Крашевский строго взглянул на слугу Зорича.

— Нет! Я всё расскажу! Всё! — заголосил мужичонка, падая на колени перед полицейским. — Не губите, ваше благородие!

Хозяин замка в немом ужасе переводил взгляд с рассыпанных по паркету ассигнаций на своего поверенного.

— Да я знать не знал! — наконец, воскликнул он, картинно выпячивая грудь. — Подбросили! Оболгали!

— Как не знали, ваше сиятельство? Как не знали?! — затараторил Иовелий, захлёбываясь словами. — Вы же сами посылали меня в Кёнигсберг к некоему Шумаху с империалами для размена! По вашему же письму я получил два ящика под оловянными печатями вот с этими французскими картами. На Вербиловской таможне груз развернули, но я провёз его через Толочин, уплатив всего восемь червонных мзды по вашему секретному слову!

— Прелюбопытно... Не правда ли, Семён Гаврилович? — Крашевский насмешливо вскинул бровь, глядя на побледневшего генерала. — Теперь-то у меня есть всё, чтобы выписать ордер на ваш арест. Что скажете, ваше сиятельство?

— Я только карты выписывал! А про бумаги в двойном дне и ведать не ведал! — спесь с Зорича тут же слетела, хотя он и попытался сохранить остатки величия.

— Не ведали, значит? —Фёдор фыркнул. — Кстати, а где ваши драгоценные приятели — братья Зановичи? Что-то я не видел их в доме.

— Выехали оба, — проговорил Зорич, и в его глазах вдруг блеснула хитрая, почти торжествующая искра. — В Петербург отправились накануне. Желают самолично представить на освидетельствование выменянные ими в Берлине на голландские червонцы и бриллианты ассигнации. Ах! — генерал округлил глаза, изображая снизошедшее на него озарение. — Возможно, в Пруссии им эти фальшивки и подсунули, а они, как люди чести, спешат доложить правду государыне!

Крашевский мысленно чертыхнулся: «Вот же пёсьи дети! Чуют беду за версту, как волки загонщиков. Решили первыми в столицу явиться, надеясь роль жертв разыграть... А этот гусар и себя выгораживает, и подельников «честными людьми» выставляет. Ну да ладно. Ещё посмотрим, чья возьмёт».

— Ну, раз так, придётся вам за всех ответ держать, — Фёдор сокрушённо вздохнул, изобразив на лице глубокую скорбь. — А жаль… И вы, Семён Гаврилович, к императрице-то сильно не спешите. Она вам доверяла, а вы государственные устои сиими бумагами подрывать вздумали. Ай-яй-яй! — он осуждающе покачал головой. — Обижена она ныне на вас. До меня дошли слухи, будто государыня была в таком гневе, что велела вас не то что ко двору, на сто вёрст к Петербургу не подпускать. Да, да. В письме своём умоляла Потёмкина удержать вас от поездки в столицу, хотя бы до выяснения вашей роли в этом сомнительном деле. «Удержи его, Григорий!» — так и написала.

Зорич нервно дёрнулся, точно от удара хлыстом.

— Но я не виноват! Я найду способ ей всё объяснить!

— Ой, не знаю, не знаю. Я бы и рад вам помочь, но вот смогу ли… — Крашевский сделал многозначительную паузу и понизил голос до доверительного шёпота. — Тем более что несмотря ни на что она ведь просила Светлейшего быть к вам помягче. Но вы ведь знаете характер князя Таврического... Захочет ли он проявлять к своему давнему врагу... кхм-кхм... мягкость?

— Да он спит и видит, как меня уничтожить! — вскричал Зорич.

— Вот именно, Семён Гаврилович… А я… Я на вашей стороне, — Фёдор сделал шаг ближе и дружески коснулся локтя генерала. — Сами посудите: если окажется, что вы замешены в этом деле, то тень падёт и на Её Величество. Вы представляете, какой тогда грянет скандал? А мы не можем этого допустить. Вы же понимаете?

Зорич растерянно заморгал, его гусарский пыл окончательно угас.

— Не совсем... — пробормотал он. — Куда вы клоните?

— Вы должны заговорить первым, ваше сиятельство. Раньше Зановичей! Если они в Петербурге раскроют рот, а уж поверьте, если их прижать, такие пройдохи запоют соловьями! Тогда выпутать вас из дела будет почти невозможно. Подумайте хорошенько, чья репутация вам дороже: честь великой императрицы или шкура этих приживалок в вашем доме?

Зорич насупился, на его лице отражалась мучительная борьба, но, наконец, он пафосно задрал подбородок.

— Вы правы! Ради спокойствия Екатерины я пойду на всё! — провозгласил он, принимая картинную позу героя. — Я расскажу правду! Всё как есть!

— Вот и славно. Это единственно верное решение, ваше сиятельство, — Крашевский едва заметно улыбнулся и обратился во слух.

— Вы верно подметили, я привык жить на широкую ногу, — заговорил Зорич и обезоруживающе улыбнулся. — Жизнь-то одна. Балы, охоты. Опять-таки содержание кадетской школы. Но то дело благое! — он важно поднял палец, многозначительно взглянув на собеседника, и тут же улыбнулся. — Ну и театр. Сами понимаете, актриски… Они тоже денег требуют и немалых. Расходов много, — хозяин дома тяжело вздохнул.

— Я в курсе. Вы ещё забыли про ваших личных «придворных», ваше сиятельство. Я наводил справки о каждом. Самый настоящий сброд из иноземных бродяг, привыкших жить за чужой счёт и требующих огромных денег на своё содержание.

— Ну а как же без них? Положение обязывает, — проворчал Зорич, разводя руками. — У меня всего-то двадцать шесть человек вольных людей: управитель — поляк, камердинер и кухмейстер — французы, архитектор из Пруссии, — он начал загибать пальцы, упомянув и садовника, и столяров, и каретника — немца, и шведа-седельника, свечника-грека и вспомнил бы много ещё кого, так что пальцев на всех конечностях бывшему фавориту не хватило бы.

— Понимаю, понимаю, — не выдержав, оборвал его Крашевский, — Да вы жили явно не по средствам.

— Се ля ви, — Зорич пожал плечами.

— Но давайте вернёмся к делу. Как я понимаю, приехавшие с вашим братом графы Зановичи предложили вам помочь в вашей беде?

— Да, так и было, — вздохнув, согласился хозяин дома. — Аннибал и Марк пообещали немедля погасить мои долги. И тут завертелось…

Далее Крашевский узнал, как генерал обрадовался землякам, и они, воспользовавшись его гостеприимством, задержались в Шкловском замке на несколько лет. Главным занятием братьев оставалась игра, и Зорич от них не отставал. Правда, в игре ему странным образом не везло, а проигрыши он оплачивал векселями. Постепенно дела генерала всё более запутывались, но усугубил ситуацию большой пожар, после которого Зоричу стало вовсе не до веселья. К этому времени за ним числилось долгов на четыреста пятьдесят тысяч рублей, и Зановичи предложили Семену Гавриловичу выдать им доверенность на управление Шкловом с принадлежавшим ему имением, взамен обязываясь уплатить все его долги, а сверх того ежегодно выдавать графу по сто тысяч рублей.

— Они просто сыпали деньгами, ссужая в долг как мне, так и всем охочим, — рассказывал Зорич.

— Вот только деньги, которые вы получали, были фальшивыми, — Крашевский поставил точку в признаниях генерала, и тот обречённо отвёл взор. — А почуяв жареное, ваши «благодетели» первыми бросились к дверям, оставив вас в одиночку прикрывать их бегство. Дайте угадаю: они надеялись, что старая привязанность государыни спасёт вас, а значит, и их? — Фёдор сделал паузу и желчно усмехнулся. — Только вы не учли одного, Семён Гаврилович: когда дело касается пустеющей казны, Её Величество забывает о былых симпатиях. Посягательство на государственное благополучие — это преступление, которое не прощают даже фаворитам. Это будет поболее личных обид. Императрица ныне весьма рассержена…

— Понимаю, — глухо отозвался Зорич, окончательно поникнув в своём глубоком кресле.

— В замке ещё остались фальшивки? — Крашевский обвёл взглядом комнату, будто надеясь увидеть печатный станок прямо за спинкой кресла.

— Думаю, нет. Стоило птичке на хвосте принести весть, что Потёмкин ищет концы в Могилёве, как Зановичи за одну ночь свернули все дела. Хитрые, бестии... Почуяли запах палёного раньше, чем дым повалил.

— Могли они увезти ассигнации с собой?

— Вполне. Жить-то им на что-то надо, а к честному труду их руки не приучены, — Зорич невесело усмехнулся, но тут же в его глазах вспыхнул последний, отчаянный огонёк надежды. — Скажите, Фёдор Сергеевич... теперь, когда я всё открыл... когда я сам помог вам изобличить этих иуд... это поможет вернуть милость Екатерины?

— Милость — не знаю, — Крашевский беспомощно развёл руками. — Это уже не в моей власти, Семён Гаврилович. Но чистосердечная помощь следствию поможет сохранить ваше имя. Я передам Светлейшему и государыне, что вы стали жертвой собственной доверчивости.

— Благодарю, — Зорич удовлетворённо кашлянул.

Фёдор сделал знак полицейским, чтобы те забирали ящики, и направился к выходу.

— Господин Крашевский! — окликнул его генерал, когда тот находился уже в дверях. — А графиня Лещинская? Как она?

— Графиня была безутешна, когда я изъял у неё выигрыш, — не моргнув глазом, соврал Фёдор. — Но закон есть закон: фальшивки должны быть уничтожены.

— Если встретите её... передайте, что я искренне сожалею. Я сам был обманут.

— Обязательно передам, — бросил Крашевский и вышел, чувствуя, как тяжесть этого дела, наконец, начинает спадать с его плеч.

[1] За основу сюжета, взято реальное историческое дело фальшивомонетчиков, имена преступников и участников сохранены, но главные герои романа — персонажи вымышленные.

[2] Шлафрок (от нем. Schlafrock) — это просторный домашний халат, популярный в XVIII–XIX веках в Европе и России как мужская и женская одежда для отдыха и утреннего приёма гостей. Обычно он не имел пуговиц, запахивался и подпоясывался, изготавливаясь из дорогих тканей (шелк, бархат, парча).

[3] Вырывание ноздрей — одно из наказаний фальшивомонетчикам в 18 веке.