Глава 13

Москва встретила путников торжественным многоголосым звоном колоколов. Стефания, прильнув к окну экипажа, во все глаза смотрела на золотые маковки церквей и только ахала:

— Посмотрите, ваше сиятельство, как ярко сияют купола! — восклицала она. — Сразу видно — Первопрестольная! Ой, посмотрите, а магазины какие! И сколько здесь народу!

Сдержанно улыбаясь, Дарёна лишь молча кивала, ей не требовалось смотреть в окно, чтобы понять, какой за этим поворотом откроется тупик и где уличный торговец нахваливает свой товар. Каждый запах и звук улиц были ей знакомы и вызывали невольный трепет в груди.

Ещё на подъезде к Москве Арсеньев озаботился тем, где разместить подопечную, и шкловский выигрыш пришёлся как нельзя кстати. Дарёна давно лелеяла мечту заново отстроить родительский дом и, желая поскорее приступить к делу, предпочла пока пожить в съёмных комнатах, а деньги направить на выкуп заброшенного пожарища.

Снятые комнаты оказались на диво просторными, но Дарья едва удостоила их взглядом, для неё они оставались временным пристанищем. Пока хозяйка приходила в себя после дороги, Стеша тут же принялась за дело: она бесшумно порхала по комнатам, раскрывая окна, чтобы выветрить застоявшийся запах пыли, и бережно раскладывала дорожные вещи.

Возвращение в Москву господина Арсеньева прошло никем не замеченным, зато появление в старой столице графини Лещинской вызвало немало пересудов. Сначала в надушенных салонах, а затем и на шумных базарах взялись обсуждать «баснословное богатство» вдовы, её привлекательную внешность и удивительную молодость.

Вот и теперь, когда открытый экипаж, в котором восседала графиня в сопровождении преданной Стеши, неспешно миновал торговые ряды, то за ней потянулся не только шлейф аромата дорогих духов, но и ворох сплетен.

— Слышала, графиня-то дом на Кузнецком купила! — закудахтала круглолицая тётка в кружевном чепце, провожая даму взглядом.

— Не-е-е. Не дом, лишь этаж в доходном доме выкупила, — авторитетно возразила её курносая подруга, поправляя шаль. — Но землю на Кузнецком уже выхлопотала. То правда. Задумала там особняк отстроить по последней парижской моде!

— Ишь, и где же?

— Так на месте сгоревшей лавки ювелира. Уж который год там кошки воют, да крапива буйным цветом расцветает.

— Свят, свят... — круглолицая истово перекрестилась. — И призраков не убоялась? Говорят, нехорошее там место, проклятое!

— Так она ж, сердешная, о том ничего не знает, — хихикнула курносая, прикрывая рот ладошкой. — А чиновник из управы, что землю отдавал, не будь дураком, не проболтался. Ему главное — казну пополнить!

— И не задумалась графинюшка, чего же в таком месте земля так долго пустует?

— А чего ей думать? Молодая да глупая.

— То, что молодая — да, а вот глупая ли? — поджав губы, ответила круглолицая. — Раз так быстро старого графа сумела в могилу свести.

— Сказывают, что это родственники её подсуетились. Граф уже при венчании одной ногой в могиле стоял.

— Да, хитрости кому-то не занимать… — круглолицая надула и без того пухлые щёки. — А теперь благородные мамаши мечтают своих нерадивых сыночков на вдовушке женить, как только графиня траур по усопшему мужу снимет.

— Это да... Вон всяк старается её к себе на бал пригласить, сказывают, от поклонников отбоя нет.

— А я слышала, что сам господин Арсеньев к ней наведывается.

— Ну да?! Седина в бороду, а бес в ребро, — хихикнула курносая. — Тьфу, срамота!

— Только зря наш полицмейстер старается да пороги обивает. Графиня Лещинская себе помоложе да побогаче найдёт. Та ещё вертихвостка!

— И то верно, — удовлетворённо крякнула собеседница, провожая взглядом пыль, поднятую колесами экипажа. — Как есть вертихвостка. В тихом омуте, как говорится...

Пока кумушки с упоением перемывали кости графине Лещинской, она успела добраться до снятых для неё покоев. Егор Захарович уже находился там, по-хозяйски расположившись в кресле у окна и задумчиво разглядывая улицу. Его появление не оказалось сюрпризом: Дарёна ждала его визита. Егор Захарович всегда предпочитал действовать быстро, не теряя времени на лишние церемонии. Стоило девушке войти в залу, как он поднялся из кресла и после краткого приветствия подошёл к столу.

— Это дело уладили, — проговорил он, передавая подопечной плотную бумагу с тяжёлой сургучной печатью. — Вот купчая на землю.

— Егор Захарович, я вам так благодарна! — воскликнула Дарёна, и, прикоснувшись к шершавой бумаге, её пальцы невольно дрогнули. Развернув документ, она пробежала глазами по строчкам и расцвела в счастливой улыбке: теперь пепелище на Кузнецком официально принадлежало ей.

Стеша, интуитивно чувствуя, когда нужно оставить господ одних, поспешила на кухню за чаем и угощением, и едва за ней закрылась дверь, Арсеньев посерьезнел:

— Н-да. С жильём для графини Лещинской мы разобрались, а вот с содержанием как быть? Вам же, сударыня, теперь по чину наряды всякие да украшения нужны, иначе Москва не поверит...

— А вы подумайте, как меня в свет ввести, Егор Захарович. А там я сама себе на содержание заработаю, — ответила она, спрятав купчую в бюро.

— Опять карты? — догадался Арсеньев и неодобрительно нахмурился. — Дарья, по тонкому льду ходишь.

— Так уж и по льду? —пожав плечами, она обернулась к гостю, но в этот момент в комнату вошла Стеша с подносом, и Дарёна мгновенно сменила тон на светский: — Насколько я знаю, Егор Захарович, доход с карточной игры в свете не считается чем-то зазорным. Даже государыня сим делом развлекаться изволит. Или у вас есть другие варианты моего обеспечения?

Стеша аккуратно поставила чайный прибор, стараясь не глядеть на господ, и так же тихо удалилась. Арсеньев проводил её взглядом и, убедившись, что дверь закрыта, крякнул:

— Н-да… Вариантов, конечно, особых нет, — он вздохнул, но тут же строго взглянул на девушку. — Только мошенничать не смей! Поймают один раз, и никакой титул не спасёт.

— О том не беспокойтесь, я буду играть лишь в интеллектуальные игры и дворянскую честь не запятнаю, — ухмыльнулась Дарёна, и в её глазах блеснул дьявольский огонёк.

Егор Захарович вздохнул, но спорить не стал, зная, насколько девушка верна своему слову.

Ввести в свет приехавшую издалека графиню оказалось делом куда более простым, чем ожидал Арсеньев. Праздное любопытство заставляло благородных москвичей самих искать знакомства с таинственной вдовой, особенно после слухов о её планах на Кузнецком мосту.

Не прошло и месяца, как в апартаменты на набережной потянулись лакеи в богатых ливреях, оставляя ворох приглашений и карточек.

— Опять с дюжину принесли, — сообщила Дарёна, взглянув на вошедшего в гостиную Арсеньева.

Стефания с безупречной осанкой внесла поднос с плотными, тиснёными золотом визитками и, поставив его на малый столик, бесшумно присела у окна, где занялась шитьём, создавая необходимую для приличия видимость присутствия третьего лица.

Перебирая карточки, Арсеньев давал наставления: кому, согласно этикету, стоит передать ответную визитку через лакея, к кому следует наведаться лично, особенно если это были супруга важного господина или его матушка, а кого можно и вовсе проигнорировать, дабы набить цену.

Свои же частые визиты в дом графини Егор Захарович объяснял любопытствующим просто:

— Вы же знаете, бедный Станислав Лещинский ещё с юности был моим верным сослуживцем. Позже пути наши разошлись, но мы до последнего дня поддерживали дружбу, а перед кончиной он умолял меня позаботиться о своей юной супруге. Как я мог отказать памяти товарища?

Однако злые языки не унимались, приписывая Арсеньеву куда более меркантильные мотивы:

— Вдовушка-то наша, поговаривают, сказочно богата, — шептались в кулуарах Дворянского собрания. — Вот старый лис Арсеньев и метит пристроить к её капиталам своего воспитанника Крашевского. Ищет Фёдору Сергеевичу тёплое местечко под крылышком у графини!

Посещая званые вечера, Дарёна неизменно поражала общество безупречным воспитанием и тонкостью манер, так что вскоре графиня Лещинская стала желанной гостьей в лучших домах Москвы. В отличие от бесправной девицы на выданье, вдова пользовалась завидной свободой «feme sole»: статусом женщины, вольной в своих поступках, и ей не требовался надзор шаперонов или опека родственников для каждого выхода в свет. Дарья Михайловна могла явиться на приём в одиночестве, зная, что по правилам хорошего тона хозяин дома непременно выделит ей достойного кавалера для сопровождения к столу. В такие минуты Дарёна в полной мере ощущала все преимущества своего печального, но столь удобного «вдовства».

Из осколков индийского алмаза она решила заказать гарнитур, достойный самой императрицы. Ювелира Дарёна выбрала не по советам знакомых, а по собственной памяти: отец когда-то называл старика Густава Бруно единственным, кто понимает «душу камня» почти так же хорошо, как он сам, и именно к нему она и направилась.

Ювелир долго разглядывал осколки через лупу и, не в силах скрыть волнения, проговорил:

— Невероятно... — поворачивая грани к свету, он не мог оторвать взгляда от камня. — Такой чистоты «вода» встречается раз в столетие. Вы понимаете, графиня, что из этого нельзя делать простое колье? Камень сам диктует форму.

— Я понимаю, господин Бруно, и доверяю вашему мастерству, — ответила Дарёна и сама набросала эскиз, вспоминая рисунки отца. — Вот, тончайшая золотая нить, почти невидимая, должна лишь поддерживать алмазы, заставляя их «парить» в воздухе, — говорила она, передавая мастеру лист.

Кроме того, девушка настояла на старинной огранке «розой» для мелких осколков, чтобы они подчеркивали сияние главного камня.

— Вы разбираетесь в камнях лучше многих мастеров, мадам, — отметил Бруно, соглашаясь с её предложением. — Ваше чутьё... Оно просто невероятное!

Девушка в ответ улыбалась, умалчивая, что чуть ли не с пелёнок развлекалась тем, что рассматривала драгоценности, изготовленные рукой отца.

Хотя за филигранную работу и молчание пришлось отдать ювелиру добрую треть мелких осколков, но результат превзошёл все ожидания. Когда Дарёна впервые надела колье и серьги, Стеша невольно ахнула и от восторга даже выронила гребень. Алмазы не просто сверкали, они дрожали холодным, чистым огнём на коже, превращая вдову Лещинскую в ослепительное видение. Теперь она имела возможность щеголять в украшениях достойных княжеского рода, не вызывая ни у кого ни малейшего сомнения в собственном благородном происхождении.

Правда, безутешная вдова, помня о приличиях, не торопилась отплясывать на балах, зато не отказывалась попытать удачу за карточным столом. Но Дарёна всегда знала меру и, прежде чем азарт начинал туманить взоры её противников, покидала гостеприимный дом с ощутимым выигрышем. Никто и не догадывался, что утончённому великолепию нарядов графиня обязана не доходам с далёкого поместья, а холодному расчёту и цепкой памяти.

Следуя обещанию, данному Арсеньеву, Дарёна не мухлевала... Ну, разве что самую малость, когда госпожа Удача сама шла в руки, а соперником оказывался спесивый щегол, родившийся с золотой ложкой во рту. Наказывать таких заносчивых баловней судьбы для неё было одно удовольствие.

Только походы графини по гостям пока результатов не приносили. Выведать что-либо по-настоящему важное для Арсеньева ей не удавалось, но Дарья прилежно собирала крохи светской чепухи, зная: со временем из них сложится целая картина.

За шелестом карт она слышала, как почтенные отцы семейств жаловались на задержки выплат по поставкам сукна для полков, намекая, что казна пуста, а чиновники в Петербурге «кормятся» слишком жадно, тут же сетовали на недород овса и плохой урожай, и эти серьёзные разговоры быстро переходили на бурное обсуждение очередных похождений князя N с хорошенькой актёркой из Петровского театра. Москва жила слухами, и Дарёна прилежно собирала всю эту светскую чепуху.

На следующий день в гостиную графини Лещинской заглянул статский советник Арсеньев.

— Ну, каковы на этот раз успехи нашей «червонной дамы»? — спросил он, пробуя горячий настой, поданный предусмотрительной Стешей.

— Успехи в кошельке, Егор Захарович, а в деле... — она устало вздохнула, — пока лишь туман. Слушаю, запоминаю, а зацепиться не за что. Граф Строганов сокрушался, что в его подмосковном поместье овцы дохнут, а князь Голицын проиграл в вист годовое жалованье своих егерей. Всё одни и те же лица, одни и те же мелкие грешки.

— Не торопись, Дарья Михайловна. Москва не провинциальный Шклов, где всё на виду. Здесь тайны скрывают искусно.

— Вчера у Белосельских шептались, будто старый князь Мещерский заложил имение под фиктивные векселя, и теперь его долги выкупает некий делец... — Дарья прищурилась, припоминая услышанное. — Говорили и о странных «заморских» товарах, что прибывают в Москву без досмотра в каретах весьма влиятельных особ.

— А вот это уже интересней, — Арсеньев встрепенулся, и в его глазах блеснул хищный огонёк. — Продолжай, девочка моя. Улыбайся, проигрывай по мелочи и слушай.

И Дарёна слушала.

В салонах также обсуждалось Шкловское дело. О нём судачили с упоением, смакуя каждую пикантную деталь, и никто из вельможных гостей не подозревал, какую роковую роль в падении фальшивомонетчиков сыграла «юная вдова» Лещинская.

Судьба шкловских авантюристов была решена быстро и сурово: братьев Зановичей, несмотря на их попытки выставить себя жертвами берлинских менял, отправили в заточение. Старшего, Аннибала, ждали казематы, а младшие навсегда лишились права ступать на российскую землю. Что же до господина Зорича, то он в очередной раз подтвердил свою репутацию баловня судьбы. Благодаря заступничеству Потёмкина, который не захотел окончательно губить старого врага на радость сплетникам, и чистосердечному покаянию, Семён Гаврилович сумел выйти сухим из воды. Его оставили в Шклове под надзором, лишив права выезда, но сохранив за ним имение и кадетский корпус.

Как только в этом громком деле поставили точку, в Москву вернулся господин Крашевский. За блестящее расследование и поимку шкловских аферистов он получил чин подполковника, и хотя за ним не числилось ни богатых деревень, ни набитых золотом сундуков, Фёдор Сергеевич стал фигурой заметной. В свете на него поглядывали с опаской и любопытством: одни видели в нём сурового блюстителя закона, способного разрушить любую карьеру, другие — человека, за которым стоит сам Потёмкин.

По случаю возвращения крестника Арсеньев пышных приёмов устраивать не стал, решив отметить успехи Фёдора в узком семейном кругу, ради чего из калужского поместья прибыла Ирина Михайловна. Графиню Лещинскую на торжество не пригласили, Егор Захарович резонно опасался лишних пересудов.

Однако госпожа Кошелева не могла не навестить свою любимую воспитанницу и тем же вечером в сопровождении брата явилась в апартаменты на набережной. Стефания, затянутая в строгое тёмное платье, распахнула перед гостями двери, и при виде сияющей в новом обличии Дарьи Ирина Михайловна изумлённо всплеснула руками.

— Дорогая моя, тебя не узнать! — воскликнула она и, порывисто обняв Дарёну, трижды, по старинному обычаю, поцеловала её в обе щёки. — О тебе вся Москва судачит! И вижу, не без оснований. Графиня Лещинская в один миг стала эталоном вкуса и благородства, — дама счастливо засмеялась.

— Рада видеть вас, Ирина Михайловна, — Дарёна искренне улыбнулась в ответ. — Если в Москве и говорят о моих манерах, то это лишь ваша заслуга.

— Полно, милая, мне просто досталась очень талантливая и прилежная ученица, — Кошелева с любовью оглядела девушку, но тут же строго покосилась на брата. — И хотя я по-прежнему не одобряю опасных проделок Егора, я рада, что твои таланты помогли вывести на чистую воду тех негодяев, не запятнав при этом имя государыни. Да-да, Егор мне всё рассказал!

Дарья на мгновение замешкалась, поправляя кружево на рукаве, и как бы невзначай спросила:

— А Фёдор Сергеевич... он… не придёт?

— Его пригласил на приём генерал-губернатор, — пояснил Арсеньев, перехватив её взгляд. — Служба, Даша. Теперь он — птица высокого полёта, долг прежде всего.

Дарёна понимающе улыбнулась, но на сердце почему-то стало непривычно грустно, и гостиная, казавшаяся до этого яркой и светлой, вдруг словно немного потускнела.

— Понимаю, — тихо проговорила она и, заставив себя вновь улыбнуться, повела за собой. — Прошу вас в трапезную.

Здесь уже гостей ждал накрытый стол, покрытый белоснежной скатертью и сверкающий начищенными хрустальными бокалами и серебром.

За тёплыми воспоминаниями и беспечными разговорами вечер пролетел незаметно, а проводив гостей, Дарёна поднялась в спальню и подошла к зеркалу. Увидев в отражении девушку в красивом наряде, она усмехнулась: «Не пришёл… Конечно, разве можно отказаться, когда тебя пригласил сам губернатор, а не фальшивая графиня… — прошептала она, и хотя умом Дарья всё понимала, но в сердце застряла колючка обиды. — Мог бы прислать хотя бы записку с сожалением, — подумала она. Ей вдруг очень захотелось утереть нос гордецу, и, разглядывая себя в стекле, девушка хищно прищурилась. — Ладно, ладно… На следующей неделе дают бал у Шереметьевых, туда вы точно будете вынуждены прийти, господин Крашевский. Ну что ж, придётся снять личину безутешной вдовы и превратиться в светскую львицу. Да, Фёдор Сергеевич. Ещё посмотрим… кто кого достоин…»