Глава 12

Терренс

Языческий обычай

Время – самый жестокий судья. Никто не назовет свой отрезок пути, который ему уготован. Ни один человек не скажет, в какой момент вы оступитесь и эта ошибка станет роковой. Ожидание отмеренного часа убивает ваш внутренний мир, как удавка на шее, которая стягивает с каждой секундой все сильней, еще мгновение, и ты не успеешь моргнуть, а твой позвоночник с глухим хрустом будет сломан.

Я ковырялся в машине, вымазанный по самую шею мазутом и бензином. Никак не мог определить проблему. Перепробовав вариант с заменой топливного фильтра и закончив форсунками, спрятанными так далеко в кишках машины. Машина просто умерла, дважды двигатель прорычал и замолк. Я опоздал на работу и попросил меня заменить, так как надо было как-то решать проблему с транспортом.

Вообще я заметил, если проблемы начинали сыпаться, то со всех сторон. Маленькая ссора с Винни, бестолковый разговор с Кариной, и в довершение ко всему эта ерунда с автомобилем. Моя машинка обычно ведет себя прилично, даже когда происходили мелкие неприятности, вполне мог помочь ей самостоятельно.

Оперевшись измазанными руками на раскрытый капот, я думал, что еще может быть не так. Чейз сидел в кабине, мне было его не видно из-за поднятой крышки. Пару раз он попытался ее завести, слушал треск бензонасоса, но ничего путевого не получалось. Хватаю тряпку и вытираю руки, ухватившись за крышку капота, сжимаю ее руками. На ум пришел момент с машиной Хантера, как она сдохла совершенно неожиданно в самый необходимый момент.

– Что в итоге? – доносится голос Чейза.

Я все еще смотрю на правильность соединения проводов, одной рукой вытираю пот со лба и закрываю крышку. Чейз тут же высовывает голову из салона, приоткрывает двери, и я иду помочь ему выйти.

– Даже не представляю, что еще делать. Все старье, собранное в гараже, привинтил, все проверил. Она умирает на глазах, – говорю я, но останавливаюсь, прикрываю рукой лицо, когда на подъездную дорожку влетает машина Хантера. – Не помню, чтобы он учился делать заносы.

Чейз беспокойно переглядывается между нами, когда Хантер выскакивает из машины и направляется к нам. Его волосы вколочены, а ладони постоянно приходится вытирать об ткань джинс.

– Выглядит нехорошо, – тихо говорит Чейз и опирается на машину, перемещая весь баланс тела на нее.

– Она умирает, – с дрожью в голосе произносит Хантер, и мы с Чейзом не сразу понимаем, о чем он. – Мама. Ее мозг больше не реагирует. Он умер.

Мое дыхание сбилось, в голове потемнело, и мне пришлось обессилено сесть на капот моей машины. Я знал, зачем приехал Хантер, мы все еще не рассказали Чейзу о том, что он не голосует, не принимает решение, которое нам придется выполнить за него. Я настолько вымотался с этой беготней между девушками, работой и тем, где еще взять деньги на лечение мамы. Мне обещали сегодня занять на работе, но я так и не смог выехать даже за ними. Маргарет и Жардин собрали все, что у них было, чтобы помочь мне убогому.

– Я нашел деньги, – мой голос сиплый и сдавленный, сомневаюсь, что меня слышат.

– Деньги уже не помогут. Все, что было на счету сняли, немного добавил я и отец Уиллоу, Тер… Это все. – Хантер втягивает через нос воздух и хмурится. Его руки упираются в бедра, он отворачивается от нас.

– Я не могу так поступить, – качаю головой, не веря, что все это происходит.

– Это ерунда, скоро я получу пособие, осталось пару дней. Просто надо отнести маме наш альбом, купить цветы, то платье, помните, что она не так давно купила. Она же его еще не носила. Парни, я все принесу, – Чейз несет какую-то околесицу, мы даже не замечаем, как он, прихрамывая, идет домой и скрывается за дверью.

– Когда мы стали такими Хант? Она же… – Я выдыхаю, чтобы не зареветь.

– Думаешь, я могу? – Хантер сжимает губы и указывает на машину. – Собирайтесь и поедем. Чейзу расскажем на месте.

Сейчас чувствуется, что мой брат старше меня на несколько секунд, в нем больше силы и решимости, чем во мне. Я же растерзан этой новостью. То, что приходил к ней каждый день, видел, как она медленно умирала, но надежда, как продажная сука, поселяется в нашей душе, заставляет рисовать в воображении то, чего не будет никогда. Мы предполагаем, что однажды все изменится, больной станет здоровым, искалеченный – ходячим. Но ничего из этого не происходит. Я бы пошел на темную сторону, лишь бы моя семья стала прежней, вернулась мама, и снова все встало бы на свои места. Мама никогда нам не простит наше отношение друг к другу, тем более к Чейзу. Мы обязаны были быть честными. И я должен стать смелей, ответственней и предотвратить страшное.

Мы никогда раньше не были такими ублюдками по отношению друг к другу. Откуда появилась эта скрытность и желание об*ебать брата? Под видом помощи или заботы мы творим хер пойми что, обижая и вынуждая ненавидеть себя.

Тишина, та самая, которую все мы ненавидим, потому что после мгновения затишья – наступает громкий вскрик матери о том, что умер отец, или Хантер разбил себе голову, Чейз сломал спину… Тишина и крик… Даже птицы перестали петь, легкий ветерок исчез, предупреждая о буре, которая скоро грянет. Я иду ближе к дому, вижу Чейза, спускающегося самостоятельно по лестницам, но не понимаю, что что-то здесь не так. Он морщится, несет в руках вещи мамы, какой-то домашний цветок и альбом подмышкой. Он так бережно уложил ее платье, мне приходится сдерживать себя от нахлынувших чувств.

– Ты не едешь, – говорю я младшему брату.

– Нет, как раз я еду. Вы можете делать, что хотите, но я еду, – громко говорит он, кажется, что парень не в себе.

– Чейз, – я забираю из его рук, цветок и все, что он собрал, – тебе нет двадцати одного года, ты не можешь решать, отключать вентиляцию легких или нет. – Кулак прилетает мне в челюсть, но я остаюсь стоять на месте. – Мы не хотим этого делать! – кричу я.

– Вы, бл*дь, не сделаете этого, – громко орет Чейз. – Ни один из вас, засранцев, не посмеет поступить так с мамой. Я не дам вам этого сделать. Она справится. – Слезы брызгают из его глаз, и он снова бьет меня уже сильнее, я не отвечаю ему, все еще удерживаю вещи мамы, чтобы они не коснулись земли.

– Ты не перешел порог совершеннолетия, ты не можешь. Это не зависит от нас, пойми. Останься дома, – снова произношу я, но Чейз не в себе, толкает меня так, что я падаю на одно колено, удар приходится по брови, рассекая ее, теплая струйка крови медленно начинает стекать мне на глаз. – Ты можешь убить меня, но я не хочу, чтобы ты видел это.

– Чейз, – орет не своим голосом Хантер, – отойди от него!

Мой двойняшка обхватывает младшего за плечи сзади и тащит спиной вперед в дом, он буквально заталкивает его. Не так я хотел начать этот разговор, а может вообще не хотел быть тем, кто сообщит. Я смотрю на нашу ухоженную лужайку, на которой лежит упавшее из моих рук платье мамы. Склонившись, не могу сдержать вырвавшуюся слезу. Аккуратно складываю, как она учила меня лет с восьми. Двери в доме раскрываются, выходит Хантер и закрывает ее на ключ. Чейза нигде нет, он спускается по лестнице, подходит ко мне, помогает собрать все, что взял Чейз, кладет на капот машины и помогает мне подняться.

– Думаешь, я чувствую радость оттого, что мы с тобой, возможно, будем убийцами нашей мамы? – Я поднимаю глаза и вижу, как он стирает предательские слезы. – Оставь все здесь.

Мы садимся в его машину, я вижу, как ветерок подхватывает листья альбома и листает их. Может, это она читает? Просматривает на прощание свои записи или ищет то, что мы должны увидеть, пока ее не забрал Бог. Раскрыв нараспашку окно, я подставляю лицо ветру, чтобы он остудил и дал мне ясность мысли. Дал сил сделать все верно. Хантер молчит, то, как он переключает скорость и проносится на мигающие сигналы, вены на его руках вздулись. Все, что он не показывает мне сейчас, убивает его внутри точно так же, как и меня. Я не знаю, как справляются другие, и почему именно нам выпала эта учесть решать за нее.

Машина разворачивается на повороте, проезжает небольшой переулок, и появляется светлое здание больницы. У меня колет в груди, руки трясет, как никогда в жизни. Хантер останавливает машину и сидит, не двигаясь.

– Мне впервые страшно. Эта пустота… – Он растирает лицо руками и упирается лбом в руль. Я тянусь к бардачку и достаю аптечку, заклеиваю себе бровь и стираю капельки крови на лице. – Она же нас любит, как так? – Я не могу ответить ничего, у меня просто нет подходящих слов. Нам тяжело сделать первый шаг, собраться с силами. Я понимаю, что если один из нас не сдвинется, врачи сделают все без нас. Поэтому открываю двери и выхожу из машины, жду его. На меня наводит страх то, что должно сейчас произойти, возможно, придется принять решение в одиночку, поэтому я делаю шаг, затем еще один и еще пока не останавливаюсь в дверях. Сзади слышу шаг, мой брат идет следом за мной, и вместе нам не будет легче, даже сложнее, но мы должны это преодолеть. В коридоре встречаем медсестру, она ведет нас в палату мамы, будто мы каждый день не протаптывали сюда тропинку. За этот период каждый из нас посетил ее и не раз, мы разговаривали с ней, ждали, когда же мы сможем услышать ее любимый голос. Мы были с ней каждый день. Мы заходим в палату, девушка оставляет нас одних, сообщая, что скоро придет доктор, чтобы завершить процедуры.

Тяжело сглотнув свою боль, я становлюсь с одной стороны, а Хантер – с другой. Мы делали это миллион раз. Когда она спала, ела, ругала нас или обнимала, прижимая к себе. Берем ее холодные руки в свои теплые ладони. Аппарат пикает, отсчитывая сердечный ритм, но он не настоящий, вынужденный, потому что мы никак не можем ее отпустить.

Я сжимаю ее пальцы, так хочется снова почувствовать ее.

– Мама, я ведь даже не рассказал тебе, что сделал предложение Уиллоу, – говорит сдавленно Хантер. – Она ответила согласием. Конечно, сначала хорошенько напугал ее, выскочив из-за угла. Уиллоу кричала, что ненавидит меня, чтобы я так больше не делал. Знаю, ты бы сказала, что нельзя так поступать, вдруг она будет вынашивать нашего первенца, или случится что-то ужасное, например, оступится. – Он переводит дыхание. – Еще я сдал экзамены на А-плюс. Даже не ожидал от себя таких способностей. Хотел вернуться к тебе пораньше, но не успел, работа затянула. – Он начинает плакать, я сажусь на стул и держу руку мамы у своих губ.

Позволяю ему перевести дыхание и решаюсь рассказать о себе.

– Я виноват, что не досмотрел. И это душит меня. Каждый день, уходя на работу, заходил в твою комнату, хоть ты и просила не делать так, но я не мог. Мне хотелось увидеть тебя до того, как я уйду. Ты все еще обнимаешь подушку отца, как и раньше, твои щеки во сне розовеют, будто смущаешься, как ты и рассказывала о вашей первой встрече с отцом. Я люблю вспоминать твои рассказы, иногда делюсь ими на работе с Маргарет и Жардин. За прошедшее время, что тебя не было дома, нам очень не хватало простого удара полотенцем по шее за то, что именно мы едим. Мы прям выпрашивали тумаков, – очерчиваю пальцами ее ноготки, рассматриваю их красивую форму. – Я люблю Винни, ты была права. Мы столько наломали дров, что никак не можем разобрать эти поленья, валяющиеся под нашими ногами. Не знаю, удастся ли нам быть вместе. У меня ничего не получается, хочу вытащить ее из проблем, да сам ею являюсь. Мне не хватает твоего совета, слова, только ты умеешь вправить наши мозги. – В дверях появляется врач, а рядом с ним Чейз. Я вытираю глаза, целую маму в щеку и встаю.

Не знаю, каким образом он здесь появился, но уверен, Чейз никогда не простит нам то, что мы могли лишить его прощания с мамой. Хантер, как и я, отходит в сторону, врач смотрит на нас троих в ожидании, когда мы разрешим ему сделать свою работу.

– Можно мне несколько минут? – задыхаясь, спрашивает Чейз.

– Конечно. – Мужчина становится в сторону и начинает записывать что-то в планшетку. Наш младший брат подходит к кровати, снимает обувь и ложится рядом с мамой, обняв ее руками. Хантер отворачивается, мы плачем, ничего не можем поделать с собой. Снова повисает тишина, Чейз громко дышит, упирается, кладет свою голову маме на плечо, и мы замираем.

– Я всегда больше всех нуждался в тебе. Готов был проводить на кухне все время, лишь бы слышать твой голос, мам. Ты умела собрать нас, когда мы готовы были перебить друг друга. Обнять каждого так, что мы были уверены, ты нас не делишь. – Он вытирает нос и продолжает. – У меня был маленький секрет, как и у всех парней, но ты знала о них и записывала в свой альбом. Когда я нашел его, ты была уже в больнице, все, что ты писала правда, и от тебя ее было невозможно скрыть. Мы хотим быть лучше для тебя, любить тебя за все, что ты сделала для нас, и знать, что ты всегда рядом. Мама, если ты слышишь, не позволяй нам сделать этого. – Он так плачет, что нам с Хантером приходится подойти к нему и положить руки на его плечо. С разрывающимся сердцем мы ждем реакции, она должна нас услышать, должна помочь, дать знак, но ничего.

– Простите, но мне надо приступить. Вы должны подписать здесь. – Он протягивает мне планшетку, а я не могу ее взять трясущимися руками. Хантер помогает подняться Чейзу, они становятся рядом со мной, и под их взглядами мне первому приходится подписать. Пока Хантер делает тоже самое, Чейз наблюдает за врачом, отключающим и отсоединяющим трубочки от тела мамы. Я становлюсь рядом с ним, не в силах что-либо произнести или сделать. Монитор отсчитывает счет, постепенно линия сердца издает длинный гудок, и наше время замирает.