Глава 13

Винни

Служение людям, придерживающимся аморальных не библейских ценностей

Знакомый номер в отеле, будто не прошло этого времени, когда я позорно покинула эту комнату, сдирая простынь с тела мужчины. На стуле все так же лежат мои аккуратно сложенные вещи, свет едва проникает сквозь плотно задернутые шторы. Тело все еще нежится после пробуждения, укрытое покрывалом. Но все же разница есть, я здесь сегодня одна. Никто не обнимает меня, не прижимается сзади в надежде, что будет секс. Я бы назвала это определенным моральным ростом с моей стороны.

Когда несколько дней назад мы встретились с Ноксом, я предпочла не рассказывать ему о просьбе Терренса, и своих чувствах к нему. Ничем не делилась, единственное, впервые попросила помочь мне снять номер и найти работу. Больше уже не было сил сидеть на шее у семейства Кинг, слова их младшего брата плотно засели в моих мыслях. Мне хотелось хоть немного обрести оболочку, забыть о днях, проведенных на улице, почувствовать себя частью семьи. И пусть она постепенно разрушалась, парни пытались ставить опоры, являться ею сами.

Подтянувшись на кровати, я замечаю мой старый рюкзак с вещами, который я оставила тогда на вечеринке у Рене. Перегибаюсь с края кровати и лезу внутрь, дергаю длинные веревки и раскрываю его. Все лежит на своих местах, несколько футболок, джинсы и конверсы в пакете. Каким образом мой рюкзак мог попасть в руку Нокса? Рене обычно не так сговорчива, да и как он мог узнать о вечеринке, на которой я была? Несколько щелчков, и в комнату заходит мужчина с бумажным пакетом в руках, он как всегда выглядит отдохнувшим и бодрым. Его лицо гладко выбрито, волосы причесаны, а костюм словно только что куплен в одном из магазинов.

– Добрый день, Винни. Надеюсь, ты отдохнула? – Он проходит в центр комнаты и усаживается в одно из кресел. – Я бы хотел сегодня провести тебе экскурсию.

– Что ты имеешь в виду? Я знаю улицы нашего города, даже закоулки уже давно исследованы. – Он улыбается, вытаскивает из пакета новенькую ветровку, вязанную серую шапочку, удлиненную кофту с длинным рукавом и черные джинсы, порванные на коленях.

– Мне кажется, тебе подойдет такой стиль, с этим оттенком волос будет смотреться очень по-бунтарски. – Аккуратно складывает на кровати у меня в ногах вещи и, откашливаясь, вытаскивает плоскую коробочку. – Купил примерный размер, белье очень красивое, тебе понравится.

Усаживаюсь на кровати, немного откидываю покрывало и открываю коробочку. Тонкий гипюр нежной ткани, черный бюстгальтер, будто сотканный пауками, кладу прозрачную ткань себе на ладонь, затем приближаю к груди.

– Эти веревки для чего? – указываю на тонкие ниточки свисающие снизу.

– Они вроде как расположены под грудью на верхней части ребер. – Он снова откашливается.

– Ты сам выбирал? – встаю с кровати, все еще одетая в свое уже мятое платье, отдергиваю юбку и собираю вещи.

– Конечно, Винни. Я всегда все делаю сам. – Я подхожу к нему ближе и целую его в щеку. – Хочу тебя накормить.

– Ты самый лучший. – Он кладет свои ладони поверх моих, задерживая меня таким образом. – И нам надо поговорить. Скоро буду готова.

В ванне я привожу себя в порядок, принимаю душ и отчаянно стараюсь уложить свои короче обстриженные волосы. После обесцвечивания, они торчат соломой в разные стороны. Дважды смывать красный въевшийся цвет, потом еще коллер, естественно, никакие локоны не выдержат. Переодеваюсь в новые вещи, зубами обдираю бирки, даже не смотрю на цены. Раз он решил купить, значит, может себе позволить. Нокс не выделяет, как моя мама при покупке простых хлопчатобумажных трусов, что они стоят столько-то, и теперь я по гроб жизни должна запомнить то, во сколько ей обходится мое содержание. И если учитывать, что после того скандала с мистером Чемберсом, произошедшим полтора года назад, она лишилась работы практически сразу. Причесавшись, надеваю на голову серую шапочку и чувствую себя необыкновенно комфортно. Несомненно, лучшим дополнением будут мои «фирменные» очки. За темными круглыми стеклами на меня смотрит бунтарка, мятежница, девушка, которая справится с любыми трудностями. Несколько секунд задерживаюсь около полочки и решаюсь взять таблетки на всякий случай. Если вдруг неожиданно вернется мигрень.

Покидаю ванную комнату, становлюсь в одну из картинных уличных поз, скрестив пальцы перед собой на манер рэпера и показываю Ноксу.

– Ты само очарование, Винни Галлахер. – Он встает с кресла, оглядывает комнату, в которой теперь немного беспорядок, благодаря мне. Кажется, ему не нравится, что я не заправила постель и не убрала вещи из рюкзака, но я сомневаюсь, что они первой свежести. Да и я не собираюсь вроде как здесь задерживаться. Беру телефон, которым он меня обеспечил, и выхожу вместе с ним из номера.

Мы спускаемся в лобби, Нокс что-то объясняет на ресепшене, пока я жду его около огромных окон. Твердая рука касается моей спины и подталкивает меня к выходу из отеля. На улице не сказать, что холодно. Просто северный фронт привнес некоторые изменения, сменилось направление ветра, и в воздухе летали частички влаги. Попросту моросил дождь, я не особо люблю такую погоду, как и все «психи» очень реагирую, становлюсь понурой и взволнованной.

Мы доходим до местного ресторана, у него есть летняя веранда и, упершись всеми четырьмя конечностями, я отказываюсь заходить внутрь. Если честно, мне кажется, люди будут смотреть на меня: то как я ем, как осыпаются крошки на мои вещи… Осудят меня за то, что я сижу с мужчиной вдвое старше меня и наверняка поймут, что раньше мы спали.

Я усаживаюсь за стол, застегиваю куртку и складываю руки под грудью, обнимаю себя. Я стесняюсь своих поступков, мне очень стыдно, что я занималась сексом с этим мужчиной, он возраста моего отца. Воровала у него деньги, вела себя, как откровенная шлюха, не задумываясь, как вести себя дальше. А теперь, сидя здесь, получая от него подарки в виде вещей, документов, телефона и даже ночлега, я не хочу платить натурой.

– О чем задумалась? – Он усаживается напротив и как обычно собирает руки в замок.

– Я не хочу больше спать с тобой. – Он удивленно поднимает брови и придвигает свой стул ближе. – Подожди, я не хочу сказать, что ты совратил меня, или что я не хотела этого. То есть, не особо, господи… Прости.

– Не извиняйся, гораздо приятней знать правду. Может, немного разъяснишь? Расскажешь что-то, что поможет мне понять тебя. И я бы хотел отдать тебе это лично. – Он лезет во внутренний карман пиджака и достает мой толстенький блокнот. – Не очень удобно его таскать, но он наверняка представляет для тебя особенную ценность.

Я протягиваю руку и забираю его, провожу пальцами по немного потрепанной обложке и кладу на стол. Он потерялся на той вечеринке, мне казалось, блокнот лежал в рюкзаке. Но в том бардаке мало чего возможно было разобрать.

– Мне пришлось открыть его, удостовериться, что это принадлежит тебе. – Я вздыхаю, моя подноготная вся как на ладони для каждого. – Хочу послушать тебя и потом рассказать о своих планах и ждать твоего одобрения или отказа.

Я смотрю в небо, на его сгущающиеся тучи, обычно такая погода не предвещает ничего хорошего. И вроде как благоволит раскрыть душу. Мне не хочется обижать Нокса, он слишком много для меня сделал за такой короткий период времени. И все же не буду больше наступать на те самые грабли.

– Не знаю, каким образом моя семья попала в организацию. Скорее всего, это было точно так же, как и со всеми людьми, приходящими в башню. Я родилась и уже с маленьких лет знала, что Бог, он здесь, – указываю на область сердца. – Он всегда с нами и изображен на цветных брошюрах, которые разносила моя мама, вербуя, как военный новобранцев. У этих людей не маниакальных взглядов, они точно такие же, как и мы внешне. Но внутренне они другие, и это я узнала, когда ушла от свидетелей. Меня заставляли учить детские стихи и песни о Боге, выступать в хоре, открывать каждую проповедь одним из псалмов. Я не могла понять, почему у других детей есть день рождения, они справляют День благодарения и Рождество. Для чего они украшают дом на каждый праздник, но мне очень хотелось делать тоже самое. Мать твердила, что есть запреты, и я обязана их выучить и твердо следовать каждому. Шестьдесят три правила, шестьдесят три причины ты их зубришь, повторяешь каждый раз, как только видишь что-то. Это похоже на промывку мозгов, когда тебе каждый день твердят тихие старушки своими мягкими голосами: «жить вечно в раю на земле». Нам говорили, что Библия сложная для восприятия, и поэтому вот такие листовки, наполненные красками, помогали лучше понять, что нам говорит Господь. Я верила. – Задумчиво рисую пальцем на столе витиеватые невидимые узоры. – В школе, когда один из учителей поздравил меня с днем рождения, я пришла в панику, что, если моя мама узнает? Она не скупилась на тумаки, вот чего ее Бог не запрещал, так это избивать меня. Взяла конфетку на Хэллоуин у прохожего, решившего меня угостить – ремень. Отдала свои деньги на обеды в школу на общий сбор для пожертвования – розги. Посмотрела новый молодежный сериал украдкой – палкой по спине. Она все это делала, пока отца не было дома, он любил ее и сдержанно относился к ее вере. После ты знаешь, что с ним произошло.

– Я примерно представляю, какие запреты у свидетелей и на что именно, каким образом ты поняла, что надо бежать? – спрашивает Нокс, подходит официант расставляет нашу еду и уходит.

– Уиллоу Чемберс и ее семья стала для меня примером. Леони, мачеха Уиллоу, справляла украдкой мои дни рождения, постоянно прикрывала меня, собирала мои фотографии, сделанные на одной из прогулок. Они показали мне, как можно жить вне башни. Лет в пятнадцать я перестала ходить к свидетелям, не совсем, а просто пропускать иногда. Сбегала из дома к Уиллоу, пыталась найти себя. Позже получала по спине и не раз, за каждый проступок, но каждый день, проведенный вне дома, толкал меня продолжать делать это, несмотря на то, что потом меня ждало возмездие. Когда Уиллоу уехала отсюда, я еще надеялась, что смогу поступить и сбегу из этого адского дома. Но по понятиям свидетелей, мы не имеем право учиться. Большинство людей в церкви получили свое образование до того, как попали, но их очень мало. По их мнению, работе надо отдавать малое количество времени, все остальное «проповедь от двери к двери». Там своя иерархия, чем больше ты привел людей, тем быстрее у тебя появится возможность проповедовать, быть кем-то вроде начальника. Коей является моя мама. У нее такой список людей, которому позавидует пастор, – начинаю есть под его тяжелым взглядом, мужчина злится, ему не приятны такие подробности.

– Меня удивляет, что ты все еще говоришь «Мы», ты считаешь себя свидетельницей? – Он сдержанно накалывает на вилку кусок мяса и начинает пережевывать.

Почему я так говорю? Я даже не думала об этом. Считаю ли я там себя своей? Нет, но у меня не было выбора, его сделали за меня еще в младенчестве. Я помню свой последний день как сейчас, написав заявление на отречение от церкви, я еще долго зализывала раны.

– У тебя в церкви появились друзья? – отодвигает от себя тарелку, как и я.

Замыкаюсь в себе, хмурюсь, очень сложно ответить на этот вопрос. Засовываю руку в карман и прикасаюсь к баночке с таблетками.

– Они все от меня отвернулись. Люди из прихода, друзья, старики… Все, кто меня знал, стали мне чужими. Даже проходя мимо меня, они уже не улыбаются мне приветливо, не здороваются. Я вроде тени, потерянная душа, которую никто не замечает. Мать вынуждена со мной говорить методом битья. Все, что она умеет – это проклинать и применять все, что под ее рукой. Именно поэтому я ушла из дома, чтобы больше не быть щенком для избиения. – Мы с ним подошли к самому сложному, и я никак не могу это сказать.

Нокс внимательно меня слушал, чашка чая в его стакане опустела, задумчивый взгляд остановился на прохожих. Он ждал, когда я сделаю ему больно, но я не хотела этого, ни для кого не хотела.

– Я понимаю, что у нас разница в возрасте, и ты только начинаешь жизнь. Быть с тобой, пусть вот так мимолетно, не входило в мои планы. Не было в этом продуманных шагов или особенного подвоха. Все произошло само собой. Ты использовала свои внешние данные и прекрасную душу, а я не смог сдержаться. Я понимал, что тебе нужна помощь, а не утешение подобным образом, но мне хотелось бы думать, что то, что было между нами, приносило тебе удовольствие. И я уважаю твой выбор относительно дальнейших наших отношений. Готов быть твоим другом, собеседником и помощником. Не думай, что я пытаюсь таким образом тебя купить или намеренно выставляю себя благодетелем. У меня, как и у тебя, есть свой черный блокнотик с записями, о которых мы поговорим немного позже. – Я не сдерживаюсь, встаю и обнимаю его крепко за шею. Прижавшись к нему, я заглядываю в его глаза и нежно целую в щеку, мужчина гладит мою спину, нежно обнимает.

– Я тебе очень благодарна, – тихо говорю я.

– Дастин? – из-за моей спины доносится дрожащий женский голос, я оглядываюсь и отхожу от Нокса. – Как же ты мог, милый? Я не хотела верить в сплетни, но неужели это правда?

– Это не то, о чем вы подумали. – Я выставляю руки вперед, мне не хватает опыта общения с людьми, как объяснить, что я уже не сплю с ним.

Мое дыхание учащается, в голове появляется туман, сквозь его дымку я вижу, какая я отвратительная. Женщина что-то кричит Ноксу, плачет, он ее утешает, а я не знаю, куда себя деть. Мне страшно от ее неразборчивых слов, в голове всплывают слова о моей аморальности: разлучница, шлюха, убийца семейных ценностей. Я разбиваю его жизнь, уничтожаю семью и заставляю эту женщину плакать. Я вижу, как она едва держится на ногах, ее заплаканное лицо, и его объяснения не работают. Нащупываю таблетки в своем кармане и медленно иду внутрь ресторана, прохожу мимо ничего не понимающих официантов все дальше по коридору. Закрываю за собой двери в туалетной комнате, становлюсь напротив раковины и включаю воду. Трясущимися руками вытряхиваю таблетки, баночка летит на пол, рассыпая остатки.

Сейчас я хотела бы увидеть Терренса, последний раз взглянуть в его зеленые глаза и не разочаровать. Сказать, что однажды он изменил мою жизнь, попросить у него прощения и, самое главное, произнести те самые слова, которые давно живут во мне. Я думала, что поздно, так и оказалось. Может однажды в другой жизни мы найдем друг друга и сможем, не причиняя друг другу боли, быть вместе.

Мне некуда идти, некому звонить, все знают, какая я. Все, как один, ненавидят, даже Терренс, не отвечающий на мои звонки уже пять дней, он отключил его. Но сообщение, которое я ему отправила, скоро будет прочитано. Я уверенна.

Набираю полную ладонь таблеток и закидываю в рот, противная горечь до рвоты, проглатываю и набираю снова, наклоняюсь к крану, запиваю все водой. Меня тянет все вернуть обратно, но я борюсь с собой, с рвотными позывами, и пью, пока голова не начинает кружиться, и меня не ведет в сторону. Я не чувствую своих ног, не ощущаю паники или тревожности. Звук тяжелого удара на плиточный пол, эхом отражается в маленьком помещении. Тело становится ватным, глаза закрываются для вечного сна.

Теперь мне точно не будет места в раю после Армагеддона, я останусь потерянной, заблудшей душой, которая будет бесконечно проживать свою жизнь в мучениях и боли, которую причинят, потому что я только это и заслужила. Тягучая боль в желудке, я хочу прикоснуться к своему животу, но безмятежный сон зовет меня к себе.