Глава 15

— Ты никуда не поедешь. Я тебя не отпускаю.

Эти слова звучали у меня в ушах до самого утра. За прошлый вечер я выслушала много, особенно много того, чего я знать не хотела, а, точнее, предпочла бы, чтобы этого не было. Ну, почему, почему мне не может взять и повезти хоть раз в жизни? Ни за что, просто так. Почему бы не встретить этакого принца на белом коне, который если бы не спас, то захотел бы меня на своём дорогущем рысаке покатать и ничего бы взамен не попросил. Но нет же. Я снова нашла на свою голову проблему. Или не на голову…

— Ты меня не отпускаешь? — удивлялась я его чересчур требовательному, командному тону.

— Не отпускаю, — упрямо повторял он. — Ты будешь со мной.

— Почему?

— Как почему? — искренне удивлялся он.

И повторил. — Потому что ты мне нужна.

Вот это было откровением. До вчерашнего вечера Марку не приходило в голову говорить мне что я нужна, что дорога, что я что-то значу, и поэтому он меня больше не отпустит Мне рассказывали про отпуск, после которого, как я понимала, всё могло закончиться в один день. А теперь я сидела в доме его родителей, погребённая под ворохом его проблем, озадаченная, ошарашенная, и меня, видите ли, не отпускали.

Мы даже к ужину не спустились. Я слышала, как с работы вернулся Аркадий Михайлович, слышала его голос внизу, более громкий, чем обычно, и прекрасно понимала, что обсуждается внизу. И знала, что Маше всерьёз досталось от родителей.

— Марина с Машкой дружат — сказал мне Марк. — Я просил её не говорить, что я прилетел к родителям. Но это же

не сестра, — в сердцах выдохнул Марк. — Ехидна.

— Почему? — переспросила я. — Потому что она тебя не поддерживает в этой ситуации? Она имеет на это право.

— Какое право, Тамара? Машке абсолютно наплевать, кто прав, а кто виноват. Ей лишь бы понаблюдать за развитием событий.

— По-моему, ты злишься, и из-за этого её обвиняешь. — Я пожала плечами. — Она вполне может сочувствовать… твоей бывшей жене

Марк смотрел на меня, затем усмехнулся.

— Допускаю, что может. Они похожи, к жизни относятся одинаково.

— Очень интересное замечание, — сказала я. — При том, что ты эту женщину, с её взглядами на жизнь, выбрал в жёны.

И сколько, говоришь вы были женаты?

Марк насупился. Сел на постель и повернулся ко мне спиной. Я понимала, что все мои слова и мой тон ему активно не нравятся.

— Десять лет, — проговорил он глухо и безрадостно.

— И все десять лет ты, конечно, мучился, — добавив нотку язвительности, проговорила я.

Марк молчал, довольно долго, а затем вдруг поднялся и пересел в кресло, ко мне лицом. Посмотрел на меня с вызовом и ответил.

— Нет, я не мучился. Я считал себя счастливым, достаточно счастливо женатым человеком. Мы с Маринкой знакомы с юности. Наши родители

дружили, то есть, до сих пор дружат Мой отчим и её отец работали на одном предприятии довольно долго, пока мы не переехали в Нагарию. Маринка младше меня на три года, если хочешь, то это была первая любовь. Мы встречались в юности, потом расстались, разъехались по университетам. Даже не общались довольно долго, лет пять. Я уже успел перебраться в Америку, когда приехал на юбилей к отцу, и мы снова с ней встретились на торжестве.

Если честно, то выслушивать исповедь Марка мне было неприятно. Я не знаю, чего я ждала от него, когда требовала искренности и подробностей. Как я сама считала, для того, чтобы понимать происходящее и сделать для себя какие-то выводы. Он начал рассказывать, не спуская с меня глаз, и мне от его настойчивого взгляда было совершенно некуда деться. Я сидела на постели, привалившись спиной к стене, сложив на руки на груди, и всеми силами пыталась удержать на лице нейтральное выражение. Я должна была оставаться спокойной и рассудительной, но мне было неприятно, безумно неприятно слушать о его жизни с другой женщиной. Которую он называл своей первой любовью, на которой захотел жениться, с которой прожил много лет и, как он сам говорит, чувствовал себя с ней счастливым. И то, что сейчас он на неё злится из-за чего-то, совершенно не означает, что он её ненавидит. Ведь так? Тогда что, что я здесь делаю? Зачем я всё это слушаю и испытываю себя?

— Я забрал её из Израиля, это было моё решение. Я тогда уже понимал, что останусь в Америке, мне предложили работу в Филадельфии, у меня были чёткие перспективы. А она ещё училась, но ради меня бросила университет и начала всё сначала на новом месте.

«Какая любовь», подумалось мне, и даже от беззвучного сарказма мне захотелось поморщиться. Не знаю, получилось у меня сдержаться или нет. Слишком много сил уходило на то, чтобы сдерживаться.

— Тамара, мы прожили с ней в браке десять лет. Были ли мы счастливы? Наверное, да. — Марк развёл руками. — Мы были молоды, мы были увлечены. Но, скорее, тем, что происходило. Знаешь, в Америке немного другой жизненный ритм. При условии, что ты хочешь чего-то добиться. Американская мечта для иммигрантов обрастает огромным количеством дополнительных проблем, предвзятым отношением. Нужно не просто работать, нужно упираться рогом. И мы упирались. Наш брак — это построение карьеры. И моей, и её. Мы радовались каждому достигнутому результату. Радовались даже ипотеке и автокредиту, просто потому, что мы с каждым годом всё больше становились похожи на настоящих американцев. Родители временами начинали нам намекать на то, что пора остановиться, пора задуматься о детях… — Марк вздохнул, голову опустил, стал разглядывать ковёр у себя под ногами. Потом плечами пожал. — Может быть, и надо было. Может, если бы у нас был ребёнок, он бы нас удержал вместе, мы бы на ситуацию посмотрели по- другому. А, может, всё было бы только хуже. Но вместо мыслей о детях, мы работали. Я занимался строительством и недвижимостью. Маринка работала в женском журнале, была автором колонки о женских пристрастиях и желаниях. Ну, знаешь, что-то вроде того, как женщина должна сама бороться за своё счастье и становиться успешной. «Девяносто девять советов как говорить и как одеваться, чтобы вас заметили на работе и повысили». Что-то в этом роде. При этом, её колонка была востребована, её читали, затем предложили ещё одну колонку вести. О женском счастье. — Марк усмехнулся. — Маринка радовалась говорила, что раз предложили, значит она выглядит успешной и счастливой. Значит, всё в нашей жизни правильно. Дом в пригороде, две машины, достаточно успешные карьеры, отпуск дважды в год.

В какой-то момент у нас всё пошло строго по плану. Весной мы летим к родителям на десять дней, летом на какие-нибудь острова и отрабатываем программу «романтик». Остальное время с девяти до шести на работе, совместный ужин, по пятницам ресторан, по субботам кинотеатр. Секс дважды в неделю. Мы даже не думали о детях они никак не вписывались в наше расписание.

— А потом она опомнилась? — предположила я. — Захотела детей?

Марк качнул головой.

— Нет. Потом в моей жизни появился дед.

В один из дней он просто позвонил, как будто мы общались с ним всю мою жизнь, и сказал. «Как дела, внук? Давно

не виделись». — Марк откинулся в кресле, закинул ногу на ногу, на лице было написано ярко выраженное недовольство. — Я не хотел с ним общаться, — сказал он. — Точнее, я готов был выслушать пожилого человека, готов был временами ему звонить и узнавать, как у него здоровье и настроение, но ничего другого в наших с ним отношениях я не предусматривал. И ничего не ждал от него. У меня на тот момент всё было, всё, чего я сам был способен достичь. К тому же, я знал, что мать будет против моего с ним близкого общения. Но он пригласил нас с Маринкой в Москву, в гости. Точнее, пригласил он меня, вроде как удивился, что я женат. Не знаю, чего он ждал от меня. Что у меня не будет личной жизни?

— Вы поехали?

— Да. Кстати, это была моя первая поездка в Москву. Как-то так вышло, что до своих почти седых годов, я там никогда не бывал. И ожидал, если честно, совсем другого. Чувствовал себя настоящим иностранцем, который наслушался всяких баек о России. Умом, конечно, понимал, что всё это неправда, даже в нашем Кингисеппе ничего подобного не происходило, когда мы уезжали в самые трудные, должно быть, годы, но всё казалось странным и неродным. Зато в аэропорту нас встретил личный водитель, мы проехали по московским пробкам на дорогущем авто, и. в конце концов, оказались в доме деда.

Я понимающе усмехнулась, правда, едва заметно. Марк даже внимания не обратил.

— Маринка была под впечатлением. Мы никогда не разговаривали с ней о моих родственниках. Просто потому, что я

не привык о них думать, помнить, что они есть. Упоминание о родителях отца давно стали в нашем доме неким табу. И никто из-за этого не страдал, я их не знал. А тут вдруг объявился дед и, судя по всему, решил поразить моё воображение.

— Тем, что тебе может достаться, — подсказала я.

Марк кивнул.

— Ну да.

— Поразил?

Он вздохнул.

— Поразил. Но куда больше я был удивлён. Мама раньше упоминала о том, что мой дед — человек обеспеченный. Но у каждого своё понятие об обеспеченности, ведь так? Для меня и отчим — человек обеспеченный. И себя я считал успешным человеком,

который может себе позволить выплачивать кредиты и при этом что-то покупать и куда-то ездить. Мне в голову не приходило, что мой дед — миллионер. Тем более в России В России куда труднее поддерживать материальный уровень, и капитал нарабатывать. Тем более в таком возрасте. В общем, мы с Маринкой оказались под большим впечатлением. Нас приняли в доме, дед казался обрадованным, радушным, говорил о том, что давно хотел со мной наладить общение, но я слишком далеко уехал от него. А у него дела, бизнес, времени совершенно ни на что не хватает. Но года идут, пора подумать о душе, о том, что куда главнее бизнеса и денег. В общем, говорил много и красиво, ты же знаешь, как он умеет.

А потом взял и сообщил, что я его единственный наследник. Родная кровь, так сказать. А что может быть важнее родной крови? По мне, так у него всю жизнь всё было важнее этой самой крови, даже важнее собственного сына, просто пришло время, когда он понял, что силы иссякают, а рядом никого. Кроме молчаливой и безрадостной Лиануш.

— Он предложил тебе остаться?

— Да. Почти сразу. И, по всей видимости,

ждал, что я ухвачусь за эту возможность, буду благодарен, у меня даже мысли не должно было возникнуть для отказа.

А мне если честно, было всё равно. Он чужой мне человек, по сути. И я не понимал, ради чего я должен менять всю свою жизнь. Просто сломать то, что построил. — Марк пожал плечами. — Я отказался. В тот момент у меня всё было, я жил, как считал, полной жизнью. И перебираться в Москву из Америки совершенно не собирался. Там была налаженная жизнь, с работой, домом мечты и ипотекой. Конечно, всё это невозможно было сравнить с тем, что предлагал мне дед, многомиллионное, скопленное им, состояние, но это ведь он его скопил. А я его не знал. Я смотрел на него, и понимал, что он чужой, и всё, что я чувствую, это жалость и сочувствие к пожилому человеку. Мы пробыли в Москве около недели и вернулись домой. Но чего я совсем не ожидал, так это того, что моя жена вдруг решит, будто наследство Меликяна — это наше с ней будущее. Я видел, как горели её глаза в Москве. Прекрасно видел, как она радуется походам по магазинам, новым шмоткам, дорогим ресторанам, даже личному шофёру. В тот момент я не придал

этому особого значения, решил, что она имеет право развлечься. И совсем не ожидал, что, вернувшись в Америку, она начнёт меня потихоньку обрабатывать. Как-то незаметно разговоры о наследстве стали нашим каждодневным ритуалом. Маринка искала информацию в интернете о компании деда, говорила взахлёб о гостиничном бизнесе, строила планы на будущую жизнь, и решала, где мы будем жить после того, как разбогатеем. — Марк невесело хмыкнул, развёл руками и сообщил, — Моя жена вдруг сошла с ума. Даже просьбы моей матери не мутить воду, и оставить Меликяна с его деньгами в покое, ни к чему не приводили. Помню, мы поехали в очередной отпуск к родителям, и впервые за все годы брака, Маринка разругалась с моей мамой. Говорила, что та из-за своих обид отбирает у меня будущее. Что меня ждёт огромное наследство, и я должен его принять.

Чего бы это ни стоило. Мама тогда здорово расстроилась, а я не хотел вставать ни на чью сторону. Просто потому, что не представлял, как я смогу взять и поменять свою жизнь в одночасье. Ради чего? А Маринка злилась, говорила, что я будто бревно, которое лежит в канаве, а мимо него жизнь проходит. Я тогда сильно удивился. Никогда не думал, что мы с ней живём в канаве. Мне казалось, что её всё устраивает, мы вместе радовались каждому достижению, даже маленькому.

— Деньги сводят людей с ума…

— Это были даже не её деньги. И не мои.

Уже позже я узнал, что во время нашего с ней гостевания в Москве, между моей любимой женой и дедом состоялся интересный разговор. Когда он понял, что я посулами большого наследства

не проникся, решил действовать через неё. Пообещал ей должность главного редактора в одном из популярных российских женских журналов владельцем которого являлся. С дальнейшей передачей прав собственника.

Я припомнила свой разговор с Борисом Марковичем. Мне он ничего не сулил, ничего конкретного не обещал, но явно хотел прощупать почву. Как лучше на меня воздействовать при необходимости. Я помнила его пристальный, пытливый взгляд, и догадывалась, в каком тоне он вёл разговор с женой Марка. Он пытался обозначить цену, и, по всей видимости, сумел её установить. Цену, на которую та согласилась.

— Всё, что ей нужно было сделать, уговорить меня перебраться в Москву и встать под крыло деда. Мы с ним в то время довольно часто созванивались, и он без конца говорил мне о том, что устал, что он стар, что ему пора на покой. А я, как единственный наследник, обязан принять на себя все обязательства и занять его должность в компании, чтобы дело его жизни не пошло прахом в одночасье.

— Аты не хотел?

— Не хотел. Меня в моей жизни всё устраивало. Вот только перестало устраивать мою жену. Около года мы с ней спорили, доказывали что-то друг другу. Временами мне казалось, что она успокоилась, и мы снова живём так, как жили до этого. Вот только её наша жизнь перестала радовать. А ещё я стал замечать, что у неё появились деньги. Она стала позволять себе то, чего не могла позволить раньше. Суммы, которые она тратила

на свои наряды, возросли в разы. Она потеряла интерес к работе, за которую так держалась, которую любила. Начала говорить, что колонки, которые она ведёт, темы, на которые пишет, примитивны и неинтересны. У неё появились новые знакомые явно не нашего круга. Оказывается, она встречалась с ними, уже пытаясь вникнуть в работу журнала, которым владел мой дед. — Марк усмехнулся. — Знаешь, он весьма хитёр и изворотлив, будто не словами говорит, а твои самые несбыточные мечты озвучивает. Словно они вот-вот сбудутся.

— Марк, нельзя так строго её судить. Любой мог поддаться на его обещания.

— Глупости, — будто отрезал, сказал Марк.

И пояснил, — Поддаться, может быть, можно было, но, Тамара, она была моей женой. Мы прожили с ней десять лет. И после этого пытаться меня обмануть, крутить-вертеть, изворачиваться, а затем и врать в глаза, придумывая какие-то отговорки для появляющихся на её карте больших денежных сумм… Она просто потерялась в возможности жить другой, незнакомой, богатой жизнью. В какой-то момент мне показалось, что она перестала соображать, что рядом со мной другой человек. Мы всё чаще ссорились, скандалили, Маринка всё чаще пыталась доказать мне, что я не прав, что нужно всё бросать и ехать в Москву.

В конце концов, я не выдержал и предложил ей самой туда съездить. То есть, нам с ней пожить немного отдельно. Не знаю, может быть, она решила, что, если уедет, оставит меня одного, это как-то на меня повлияет, что я побоюсь её потерять… Наверное, так и было. Но после очередного скандала, она уволилась с работы, просто поставила на всём, чего столько лет добивалась, жирный крест, собрала вещи и уехала.

— В Москву?

— Да.

— И ты за ней не поехал?

Марк помолчал, раздумывал о чём-то. Выглядел подавленным. Весь этот разговор давался ему с большим трудом.

— Сейчас я уже не знаю, жалею я о том, что не поехал за ней или нет. Возможно, всё пришло к тому, чем и должно было закончиться. Поначалу я решил дать ей время. Одуматься, вернуться самой. Тогда я уже знал, что дед спонсирует все её решения. Но разве я мог что-то ему предъявить? Она просила у него денег, он ей давал. Но решения-то были её. Правильные или неправильные, решала она. Не знаю уж, задумывалась ли о том, для кого это более выгодно? Я не хочу с ней это обсуждать. Я знаю одно. Что через два

месяца жизни в Москве она приехала и сообщила мне о том, что беременна.

— И ты решил, что это не твой ребёнок? — осторожно поинтересовалась я. — Но то, что она была далеко, совсем не значит…

— Значит, — перебил он меня. Причём лицо его стало злым. — Это значит, что моя жена, с которой я была знаком большую часть своей жизни, завела там любовника.

— Ты доподлинно это знаешь?

— Я даже могу тебе показать фото. — Марк ухмыльнулся. — Мой дед — опасный человек, Тамара. А Маринка повелась на его обещания, как последняя дура. Поверила

в то, что может делать всё, что хочет, что она там кому-то важна и нужна. Её просто подставили. Причём много стараться не пришлось. Как оказалось, достаточно было окружить её вниманием и подарками. И про мужа она тут же забыла. Зато потом приехала мне ребёнка предъявлять. И я после этого должен был что сделать? Простить, поверить, принять? — Марк даже зло хохотнул, а его руки самопроизвольно сжались в кулаки. На его лицо в этот момент было страшно смотреть.

— Ты уверен, что это не твой ребёнок?

Он на меня посмотрел.

— Мы подали иск об установлении отцовства. Которому она всеми силами препятствует. Ждёт что я воспылаю желанием всё простить и забыть? Не будет этого.

— А тот мужчина? Если это может быть его ребёнок он же должен проявлять какую-то заинтересованность в происходящем?

— Если честно, мне всё равно. Думаю, он давным-давно скрылся в тумане. Отыграл свою роль, получил свои деньги и исчез.

— Марк, но ты же сам говоришь, что всё это подстроил твой дед.

Он кивнул.

— Да. Но дело же не в этом. Я могу относиться к деду, как угодно. Но того факта, что моя жена, с которой я прожил много лет, с которой у меня были планы прожить всю жизнь, которую я бы никогда не предал, взяла и предала меня, просто из-за красивой обёртки обеспеченной жизни, ничего не изменит. Я не знаю того человека, в которого она неожиданно превратилась. Не знаю. Я не поддерживаю деда, но он поступил в соответствии

со своим видением жизни. В конце концов, мы с ним вряд ли когда-то станем близкими и родными людьми. Я стараюсь относиться к нему, как к отцу моего отца, и не более. Я не знаю, что такое родной дед его в моей жизни не было. А Маринка, по всей видимости, поступила в соответствии со своими жизненными принципами, которые оказались не так уж и высоки. Так кого можно обвинять? Каждый сам несет ответственность за свои поступки. Она сделала то, что сделала. Она меня предала. Думала, что я не узнаю? Думала, что всё сойдёт ей с рук только потому, что нас разделяет океан? Она хотела шикарной, вольной жизни.

По крайней мере, вольную я готов ей обеспечить.

Я вздохнула. Сидела, обхватив себя руками, и думала. Мысли были невесёлыми.

— Но ты всё-таки решил приехать в Москву и принять предложение деда о работе? Марк нервно побарабанил пальцами

по подлокотнику кресла.

— Меня в Филадельфии больше ничего не держало. Всё стало бессмысленным. Можно было переехать в другой штат начать всё сначала… — Он качнул головой. — Не знаю. Я поехал встретиться с дедом, поговорить, потом решил остаться ненадолго. Если честно, меня

заинтересовала работа. Да и зарплата — признался он. — Бракоразводный процесс с дележом имущества высосал бы меня до дна. Ты, на самом деле, плохо представляешь, сколько стоит в Америке развод. Если у вас совместное имущество, кредиты, ипотека, а потом ещё… беременность. Маринка отказалась подписывать документы на развод а потом ещё и алименты попросила, представляешь? Как узнала, что я в Москве, сразу выставила мне счёт. Это, вообще, нормально?

— Ты с ней разговаривал?

— О чём? — удивился он. — Да, у нас было несколько встреч, в основном,

в присутствии адвокатов. Разводиться она не хочет, а я не хочу с ней жить. Её отец со мной разговаривал, но что я должен ему сказать? Я не хочу обсуждать её личную жизнь и принципы. Она меня предала. Предала всё, ради чего мы с ней жили, работали, старались. Продолжает утверждать, что это мой ребёнок.

— Ты не видел ребёнка?

— Зачем? Она сейчас живёт с родителями, здесь. Всё имущество в Америке мы должны продать, я даже ни на что не претендую.

пусть забирает всё. Остались одни формальности. На данный момент всё упирается в установление отцовства.

Но Маринка упёрлась, что в этом нет необходимости, ребёнок мой и устанавливать этот факт ни к чему. А что в этом такого страшного, если ей нечего скрывать? Или я не прав?

Я молчала. Я молчала, а Марк на меня смотрел. Затем попросил.

— Скажи что-нибудь.

_ Что? — удивилась я.

— Что-нибудь. — настаивал он.

— Марк ты не думал о том. что она хочет всё наладить?

Он качнул головой.

— Я даже думать об этом не хочу, — сказал он. — Я хочу развестись.

— А если ребёнок твой? Такая возможность есть?

Он вздохнул, в кресле откинулся, сложил руки на животе. Насупился.

— Наверное, есть. Я в этом плохо разбираюсь, но как говорит мама,

по срокам вполне возможно, что ребёнок может быть моим.

— И что тогда?

— А что тогда?

— Тогда ты оставишь своего ребёнка в неполной семье

— Правда? — Он зло хмыкнул. — А она об этом думала когда крутила роман на стороне?

— Возможно, она тогда ещё не знала о беременности.

— Это не важно, Тамара. Это поступок, который не изменить. Поступок

на который она оказалась способна.

Я вздохнула, стала смотреть в окно. А Марк вдруг резко поднялся с кресла, пересел на кровать и ткнулся лбом мне в колени. Обнял меня руками.

— Хоть ты меня не ненавидь, — попросил он.

— Я не ненавижу, — сказала я. — Просто не знаю, что делать со всем этим.

— Тебе не надо ничего делать. Вот тебе ничего делать не надо. — Марк гладил меня, стараясь успокоить. — Я всё решу сам. Только дай мне немного времени.

— На что? — поинтересовалась я. — На то, чтобы ты развёлся с женой и ребёнком? Чтобы поставил точку?

Он оторвался от меня, сел. Взглянул на меня устало.

— Я всё равно с ней разведусь. И ты здесь совершенно не при чём, ты понимаешь?

Об этом всём стоило всерьёз подумать. Одно дело разводиться с женой, а совсем другое с женой и ребёнком. К тому же, как Марк сам сказал, что ребёнка не видел.

А когда увидит, случиться может что угодно. В нём могут взыграть отцовские чувства… если это его сын.

Мужчины всегда хотят сына, наследника. Возможно, у Марка он уже есть. Да и столь длительные отношения с женой, длинной практически в половину жизни, не могут просто взять и остаться в прошлом. Несмотря на разногласия и обиды, у них столько всего, что их объединяет, столько общих воспоминаний, мечтаний и планов.

И просто взять и всё это зачеркнуть, очень сложно.

Ночь вышла долгой и тяжёлой. Мы с Марком оба практически не спали, но при этом не разговаривали, лежали в темноте и думали каждый о своём. Он заснул под утро, а я встала рано и спустилась вниз. Очень хотелось пить, я на цыпочках спустилась вниз по лестнице, но всё-таки оказалась не первой. Застала на кухне Веру Ильиничну. Она была в халате, едва причёсана и, судя по покрасневшим глазам, тоже плохо спала. Посмотрела на меня, когда я вошла, и вздохнула.

— Хочешь чай? Чайник вскипел.

Я согласно кивнула, села на высокий табурет. Вера Ильинична поставила передо мной чашку, разлила по чашкам кипяток и добавила заварки из фарфорового чайника. Я заметила, что родители Марка любили чай, и всегда заваривали его по всем правилам, а не пили из пакетиков. Из чашек исходил ароматный пар, а мы с мамой Марка за этим молча наблюдали. Затем она вздохнула, посмотрела на меня.

— Он тебе всё рассказал?

— Наверное, — сказала я. — Наверное, всё.

— Я ему говорила, что нужно было поговорить с тобой раньше,

а не дожидаться вот такого исхода. Но я даже подумать не могла, что Марина к нам придёт. Я с ней больше года не общалась, не видела её. Она просто пропала с наших с Аркашей глаз. Хотя, знаю, что она давно уже к родителям вернулась. А куда ей, собственно, было возвращаться?

Я кинула на Веру Ильиничну быстрый взгляд.

— А что вы думаете… о ребёнке?

Кажется, её мой вопрос не удивил. Вера Ильинична пожала плечами.

— А что я могу думать, Тамара? Я его не видела. Мне никто не позвонил

и не сказал, что я стала бабушкой. — Вера Ильинична тоже присела напротив меня, облокотилась на стойку, выглядела расстроенной. — Это ведь неправильно, да? — Она на меня посмотрела. — В конце концов, она всё ещё жена моего сына, и, как утверждает, что родила нам внука. Вот только утверждает и сообщает эти новости почему-то через адвокатов.

Я аккуратно пожала плечами.

— Я не могу вам ответить, — сказала я. — Я выслушала лишь одну сторону, и Марк очень обижен и оскорблён, но, по всей видимости, у его жены вой причины поступать так, как она поступает.

— Это-то и странно. Этого-то я

и не понимаю. — Вера Ильинична подула на чай и сделала глоток. — Я знаю эту девочку с подросткового возраста, помню, как она была влюблена в Марка. Её любовь казалась такой чистой, такой безусловной. Она поехала за ним в Америку, зная, что никаких особых благ он ей предложить не может, да и вряд ли сможет в скором времени. Но тогда они были молоды, им хватало того, что есть. Да и не было разговоров об этом проклятом наследстве, — в сердцах добавила она.

— Вера Ильинична, вы должны знать, что Борис Маркович настроен очень решительно. Марк — его единственный наследник и он так просто от него

не откажется.

— Конечно, я это понимаю. Мой бывший свёкор — человек настырный и бесстыжий. И сейчас ему понадобился мой сын. Раньше он был ему не нужен. Да ему и собственный сын был не нужен. Борис Маркович был переполнен энергией, буквально штурмовал этот мир. — Вера Ильинична

на меня не смотрела, водила пальцем по мраморной столешнице стойки с задумчивым видом. — Мой первый муж, отец Марка, он был совсем не похож на своего отца. В плане амбиций и упорства. Наверное, поэтому, они общий язык и не находили. Когда мы познакомились с Костей, я совсем молоденькой была. Он учился в Питере, а я только собиралась поступать, мама отправила меня к родственникам, чтобы прояснить ситуацию с поступлением. Ну, вот такая ситуация и вышла. Что мы с Костей случайно познакомились, а через пару месяцев я уже оказалась беременна Марком. Мне восемнадцать, Косте двадцать один. Он к тому моменту с отцом уже практически не общался, только с матерью созванивался, иногда ездил в Москву.

Борис Маркович в то время заведовал московским универмагом, сама понимаешь, что это значило в то время. Костя открыто называл отца аферистом и вором, дел с ним никаких иметь не хотел. Даже денег что Борис Маркович пытался преподнести нам в качестве подарка на свадьбу, не принял. Назвал их подачкой и отказался. После этого отношения окончательно прервались. Я мать Кости лишь пару раз видела. Она приехала на свадьбу, а потом на Марка взглянуть, когда тот родился. Особых эмоций по отношению к внуку я в ней не заметила, хотя сына она любила. Я видела, как она на Костю смотрит, но дальше взглядов ничего не шло. Она расцеловала сына, посмотрела на внука и уехала.

— И больше не приезжала? — удивилась я. Вера Ильинична безразлично пожала плечами.

— Мне как-то некогда было об этом думать. Я знала, что Костя временами матери звонит, но она сама больше не приезжала, мне не звонила. Хотя, на квартире, которую мы в то время снимали, был телефон. Сейчас такое даже говорить странно, да? — Она улыбнулась, но её улыбка буквально сразу пропала. Вера Ильинична снова вздохнула. — Костя был тяжёлым человеком. Когда мы с ним женились, я ничего не знала ни о мужчинах, ни

о семейной жизни. Мне казалось, что всё происходит так как должно происходить.

И ко мне он относится так, как мужчина должен относиться к женщине, к жене, к матери своего ребёнка. Мне совершенно не было с чем сравнивать. Мама всю жизнь одна, мужчины в нашем доме никогда не было. А Костя мне казался едва ли не принцем. Я же провинциальная девчонка из Кингисеппа, а он вырос в столице. В Питер от отца сбежал, от контроля и указаний. Это я сейчас понимаю, что многие черты характера, властность и капризность, он от отца перенял, вырос на том, как тот к матери относился, а та почтительно молчала, не перечила.

— Не знаю, какой была бабушка Марка, — осторожно заметила я, — но в такое отношение я очень даже верю. Судя по тому, как Лиануш Артуровна молча Борису Марковичу прислуживает.

Вера Ильинична кивнула.

— Костя от меня чего-то подобного ждал.

А я, девчонка молодая, в течение многих лет, ему поддавалась. Первые годы мы жили в комнате в коммуналке. И я всегда думала, что Костя её снимает для нас, куда позже узнала, что комната принадлежала его матери. Она купила её специально для того, чтобы сынок в ней спокойно проживал, но в то же время не зазнавался. Знаю, что уже в то время, Борис Маркович мог позволить себе купить для сына отдельное жильё, но не хотел привлекать к себе внимание. Это, конечно, понятно, времена другие были. Но дело не в этом. Я уже потом поняла, что жила в каком-то тумане, меня бесконечно отгораживали от всего, что Костя считал важным или не женским делом. В мои обязанности входили домашние дела и ребёнок. Костя учился, подрабатывал, немного, нам едва хватало на жизнь. А я его за старания едва ли не боготворила, ведь мне рассказывали, что он оплачивает съём комнаты, и на это уходит львиная часть его зарплаты, потому что он не хочет никак быть зависимым от родителей. — Вера Ильинична безрадостно усмехнулась. — Потом оказалось, что эта самая львиная часть его зарплаты уходила на карточные долги. Любил Костя играть. Иногда даже выигрывал, и в такие дни становился щедрым и добрым. Покупал что-то мне или Марку. Но это случалось редко. А потом проигрался по-крупному, обратился к матери за помощью, но у той такой суммы не оказалось, и тогда он рискнул попросить отца о помощи, но получил резкий отказ. Сумма была большая, и всё, что могла сделать его мать, чем помочь, это продать комнату, в которой мы жили, и этими деньгами покрыть его долг. После этого нам пришлось переехать в Кингисепп. Мы поселились в квартире моей мамы, больше деться было некуда. Квартира у нас была двухкомнатная, но в доме барачного типа. Костя злился, кажется, он тогда на весь мир злился, а больше всех на своего отца. Тот на сыне окончательно крест поставил, даже жене приказал прекратить с Костей всякое общение, а уж тем более помощь. И та послушалась. Я-то и так со свекровью не общалась, меня её помощь всегда стороной обходила, внуком она тоже

не интересовалась, а вот Костя был сильно расстроен. Видимо, мама всё же выделяла ему регулярно некоторые суммы денег.

А тут он остался без поддержки, с семьёй на руках, буквально застрял с нами в маленьком провинциальном городишке. Ему пришлось пойти работать на завод, рядовым инженером, и он ненавидел, ненавидел и меня, и ту жизнь, в которую оказался затянут. Думаю, он подумывал сбежать от нас с Марком, в последние пару лет он стал злым и нетерпимым.

— Сколько Марку было, когда он погиб?

— Около восьми. Марк упрямо твердит, что не помнит отца, что был слишком мал, но я уверена, что помнит. Потому что при каждом упоминании его имени, напрягается. От одних моих слов, так реагировать не будешь. А я никогда ему ничего плохого про отца старалась

не говорить. А значит, что-то помнит.

Я смотрела на Веру Ильиничну, пытаясь на её лице прочитать некоторые ответы на свои вопросы. Но затем всё-таки спросила.

— Он был плохим мужем?

Она обводила пальцем край чашки.

— Если сравнивать его с Аркашей, — попыталась отшутиться она, — то, без сомнения, не слишком хорошим. Чуткости Косте не хватало.

Я вздохнула. Подсказала.

— Он был не чутким, грубым, настырным, неуважительным. Он был игроком. Возможно, поднимал на вас руку. Скорее всего. И винил вас в своих неудачах.

Видимо, это Марк и помнит.

Вера Ильинична провела ладонью по мрамору. Просто погладила прохладный, отполированный камень. Глаз на меня не подняла, но и не спорила.

— Если мой сын это помнит, я этому рада.

В каком-то смысле. Надеюсь, что эти воспоминания из детства не дали ему превратиться в копию отца и деда.

— Странно, что после смерти сына, его родители не заинтересовались внуком. Это меня удивляет.

— Они приехали на похороны, на само кладбище, к нам даже не подошли. Я помню, что мама Кости стояла напротив

и разглядывала Марка, очень внимательно, но рядом с ней стоял Борис Маркович, и она от него шага не сделала. Он сказал.

«В машину», и она села в машину, и они уехали. Единственное, что мне потом передали конверт с деньгами, компенсировали затраты на похороны, и на этом вся их помощь внуку закончилась. Посчитали, что Марк будет получать пособие по потере кормильца, и ему этого будет достаточно. Может быть, и было бы достаточно, но через год умерла мама, а вскоре в стране начался полный бардак. Работы не стало, пенсии и зарплаты не выплачивали месяцами, и мы с Марком, можно сказать, выживали. Спасало то, что я работала в школьной столовой, с голоду не умерли. Но эти времена мой сын отлично помнит, уже достаточно взрослый был. Но самое ужасное воспоминание о тех годах, это даже не безденежье и отсутствие нормальных продуктов. Самое ужасное — это понимание бесперспективности твоего существования. Безрадостные дни сменялись один другим, и ты живёшь, понимая, что ничего не изменится. Ты просто перестаёшь верить в перемены, тем более в положительные.

Я ободряюще ей улыбнулась.

— Но вы же познакомились с Аркадием Михайловичем. Это вам в награду за все сложности и неприятности, что пришлось пережить. Кажется, он отличный муж.

Вера Ильинична кивнула. Согласилась.

— Отличный. И муж и отец. Мне на самом деле повезло. Аркаша оказался

в Кингисеппе случайно, в командировку приехал всего на пару недель, и мы с ним познакомились. В продуктовом магазине. Кто бы мог подумать.

— Это судьба.

— Судьба, — кивнула Вера Ильинична. — Я верю в судьбу. Нам с ним хватило всего пары недель общения, чтобы он решил забрать нас с Марком с собой. Конечно, понадобилось куда больше времени, чтобы выехать из страны. Для начала мы переехали в Питер, там расписались, потом стали оформлять документы для переезда в Израиль. Его родители тогда ещё жили

в Питере, и, если честно, в большом восторге от выбора сына не были. — Вера Ильинична улыбнулась. — Да это и понятно. Уехал сын в командировку, и вернулся с какой-то женщиной, да ещё и с ребёнком. Женюсь, говорит. Я и не ждала, что нас с Марком сразу примут и полюбят. На это потребовалось время, но совместный быт сближает. Оказавшись в Израиле, мы некоторое время были вынуждены жить под одной крышей с Аркашиными родителями, и, слава богу, сумели найти общий язык. И к Марку они очень привязались, полюбили, а потом уже Маша родилась. Так мы превратились в одну большую семью.

Я слушала её, подперев подбородок рукой. Улыбнулась в конце рассказа.

— Здорово, — сказала я.

Вера Ильинична на меня посмотрела.

Очень серьёзно.

— Я тебе не просто так всё это рассказываю. Как я уже сказала, я верю

в судьбу, Тамара. И когда Марк привёл тебя к нам в дом… После стольких лет его отношений с Мариной, это было очень странно. Много-много лет Марк не приводил своих девушек в родительский дом, по понятным причинам. И было их наперечёт, две или три, во времена его студенчества, когда они с Мариной не встречались. А теперь появилась ты. И я понимаю, что для него это не просто так.

— Вера Ильинична, мы с ним знакомы всего ничего, — попробовала объяснить я. -

По сравнению с годами их брака…

— Да. Мне много лет казалось, что их

с Мариной брак не сокрушим. Они любили друг друга, по крайней мере, мой сын её

любил. И я не думала, что в его жизни будут какие-то перемены. Но это было не его решение Марина решила за них обоих А уж почему она это сделала, сейчас уже не так важно. Но сейчас рядом с ним ты. И я хочу знать, насколько это важно для тебя.

Я смотрела в сторону.

— Я сейчас не знаю, что сказать, — сказала я ей, решив быть честной.

— Из-за Марины?

Я кивнула.

— Да. Всё это свалилось на меня в один день. Марк даже не говорил мне что женат. — Я усмехнулась. — Я сейчас уже понимаю, что Борис Маркович пытался мне на это намекнуть…

— Он с тобой говорил?

— Да. Перед самым отъездом. Я даже Марку рассказывать не стала, посчитала, что этот разговор неважным, а сейчас вот передумала.

— У Меликяна не бывает неважных разговоров.

— Да, наверное, вы правы. Но если это на самом деле правда, и он буквально подкупил Марину…

— Он её не подкупил, Тамара, он её купил. Я

никогда не думала, что моя невестка, которая прошла с моим сыном, буквально, огонь и воду, самое безденежье, способна на такое. Я помню её в те месяцы. Она очень сильно изменилась. Появлялась в нашем доме гордая, счастливая, очень дорого одетая. Помню. Машу за покупками в столицу брала, и Маша потом рассказывала, что они ни на чём не экономили.

— Но ведь она как-то это объясняла… такие траты, появившиеся у неё средства…

— Объясняла новой работой. И она у неё, судя по всему, была, но недолго. Марина оставалась в Москве несколько месяцев видимо, тогда всё и случилось. Ну… этот человек. — Кажется, Вере Ильиничне даже говорить об этом было неловко. В её голове, в материнском сердце,

не укладывался факт того, что у жены её сына был любовник. По всей видимости, на этом любовь и понимание Веры Ильиничне по отношению к некогда любимой невестке закончилось. — И ведь не постеснялась в то время к нам в дом прийти. Марк был в Америке, а она из Москвы прилетела навестить родителей, вся такая сияющая, счастливая, довольная, и приехала к нам. С визитом. — Вера

Ильинична лишь головой качнула. — Машу тогда в столицу забрала на пару дней. Я ещё тогда спросила, как же так разъехались по разным странам, неужели по Марку не скучаешь? А она, помню, мне ответила, — «Вера Ильинична, сейчас другие времена, от престижной работы не отказываются. Ничего страшного, если мы с Марком поживём некоторое время отдельно, он всё понимает». Понял, в итоге, не только Марк. Все всё поняли.

— Вы не пытались говорить с ней после? Может, она что-нибудь вам объяснила.

— Объяснила, — в негодовании кивнула Вера Ильинична. — Я позвонила ей, уже после того, как Марк сообщил нам о том, что подаёт на развод. Эта новость нас

с отцом буквально оглушила. Я Марине позвонила, попросила объяснить. Если честно, думала, что Марк больше на эмоциях наговаривает, но Марина мне лишь одно сказала, что она не обязана ни перед кем отчитываться. Представляешь? Это она мне сказала. Я так всегда за них радовалась, поддерживала, внуков ждали, и мы с Аркашей и Маринины родители, мы были одной большой семьёй, а потом вдруг всё закончилось, и всё, что я услышала, это. не лезь не в своё дело. Нам даже не сообщили, что она родила. Мы узнали по факту, через адвокатов.

— Значит, её родители её поддерживают защищают. Считают правой?

— Понятия не имею. С нами попросту перестали общаться. — Вера Ильинична вздохнула. — Это самое печальное, мы

в одночасье потеряли близких друзей.

А в том, что они поддерживают дочь, наверное, нет ничего странного. Марина — их единственный ребёнок чему тут удивляться? Я просто не понимаю, чего она добивается? Что Марк возьмёт и всё забудет, простит? Так не такой он человек. Может, обман с деньгами он бы и простил, а вот измену — не сможет. Это я точно знаю.

— А если ребёнок всё-таки его? — негромко спросила я. Этот вопрос меня сильно волновал.

Вера Ильинична пожала плечами.

— Не знаю, как он к этому отнесётся. Будет сложно. Я знаю, что он предпочёл бы

не общаться с Мариной, для него это тяжело. Хотя, с их фактического расставания прошло уже достаточно времени. А если их свяжет ребёнок, то это на всю жизнь. Придётся искать какой-то выход идти на компромисс. Марк пока отказывается об этом думать. Он видит перед собой цель — развод и идёт к ней.

В своём упрямстве он похож на деда, этого не отнять.

— Вот поэтому я и не знаю, что делать, — призналась я.

— Думаю, тебе надо успокоиться. В конце концов, ты не властна над этой ситуацией. Всё произошло до вашего знакомства,

и тебе придётся дать ей раскрутиться до финального конца. Единственное, что могу тебе посоветовать — не торопиться с выводами и решениями. — Вера Ильинична вдруг похлопала меня по руке. — Ты мне нравишься, Тамара. Правда. Ты спокойная, уравновешенная, рассудительная. Иногда мне хочется, чтобы в моей дочери было побольше твоей рассудительности. А она как Марина, если чего-то захотела, или не захотела, всё в клочья порвёт, а потом уже подумает.

— Я не хочу оказаться помехой, Вера Ильинична, — вдруг призналась я. И поняла, что эта мысль меня всю бессонную ночь

и беспокоила.

— Помехой?

— Я не хочу, чтобы Марк думал, что чем-то мне обязан, что несёт какую-то ответственность. Они столько лет вместе а если ещё и ребёнок у них общий… А тут я. — Я горько усмехнулась. — Можно сказать, случайность.

Вера Ильинична поднялась убрала чашки из-под чая в раковину. А на меня кинула серьёзный взгляд через плечо.

— Порой случайности — это самые важные события в жизни. Поэтому и говорю тебе, не руби с плеча. Марк очень тобой дорожит. Я же вижу. Он очень давно ни на кого не смотрел так как на тебя сейчас смотрит.

Я кивнула, соглашаясь, но особой радости от её слов не почувствовала. Просто Вера Ильинична ещё не видела, как Марк может смотреть на своего ребёнка. Думаю, в том взгляде восторга и любви будет куда больше.

А я пытаюсь себя не обнадёживать. Иначе как потом всё это пережить?