Глава 17

Конечно, я не ждала предложения руки и сердца. Всё это было сказано в раздражении. Никаких действий, клятв и обещаний я от Марка не ждала. Даже его затея жить вместе в Москве казалась мне сюрреалистичной. Это было бы слишком просто и слишком хорошо, чтобы быть правдой. Чтобы всё сложилось, как мозаика, в одну красивую картину.

Но со мной подобных вещей не случается, кому знать, как не мне? Поэтому я совсем не удивилась исходу нашего с ним разговора. Вроде и не поругались, но остались друг другом недовольны. Мы друг друга не поняли Наверное, из-за своей обиды на жену, Марк и включил упрямое сопротивление. Когда не хотел ни видеть Марину, ни слышать её, ни идти на контакт. И в его замыслах всё было просто. Он начнет жизнь заново, с чистого листа. Возможно, он на самом деле хотел всего этого со мной, но я не представляла себе нашу с ним совместную жизнь в каждодневном ожидании телефонного звонка от его жены, настоящей или бывшей, с обвинениями в том, что он

бросил их ребенка. Марк же включил внутренний инфантилизм на полную, и отчаянно сопротивлялся, когда его пытались вернуть с небес на землю.

— Тамара права, — сказал ему Аркадий Михайлович, когда мы вечером собрались за ужином. Маша отсутствовала, так

и не вернулась с матерью из поездки в город, и я подозревала, что не вернулась она не просто так. Скорее всего, встречалась или встречается с Мариной. Наверное в два голоса обсуждают, какая я наглая хищница. Увожу мужа из семьи.

— Тамара права, — повторил отчим Марка, — вся эта история невероятно затянулась.

И раз уж ты что-то решил, — Аркадий Михайлович кинул на меня быстрый, но многозначительный взгляд через стол, — то будь добр закончить предыдущие отношения.

— Я их закончил, давным-давно.

Порой Марк становился настолько упрямым, что его хотелось чем-то ударить. Потому что взять и встряхнуть как следует силы у меня точно не хватит. Поэтому хотелось стукнуть, от души.

— Так объясни это ей, Марк — невольно повысила голос Вера Ильинична. — Потому

что отец прав, всё это слишком затянулось. — Она вдруг вздохнула. — Я виделась сегодня с Мариной.

Марк аж на стуле подпрыгнул, я почувствовала. На мать взглянул обвиняюще, а та на него нетерпеливо махнула рукой.

— Мы встретились случайно в городе. — Теперь укоряющий взгляд Марка достался мне, но я предпочла его проигнорировать. — Не скажу, что встреча была приятная, — продолжила Вера Ильинична, — но порой лучше так. Марина просила тебе передать, что хочет встретиться и спокойно всё обсудить.

— Ах, спокойно. Ну-ну.

— Марк.

— Мама, мы завтра с Тамарой улетаем, — напомнил он

А я подтвердила.

— Да. Днём. А утром ты вполне можешь решить эту проблему. Не думаю, что этот разговор займёт весь день. Подозреваю, что ты выскочишь из комнаты уже через пять минут.

— Но ты всё равно хочешь, чтобы я это сделал?

Я кивнула.

— Да, хочу.

В комнате повисла какая-то зловещая тишина. Никому больше не хотелось говорить. Ужин закончился практически в полном молчании, Марк злился, а все остальные предпочли оставить его в покое, не мешать. После ужина Марк ушёл в кабинет отчима, и я знала, знала зачем. Он звонил Марине. Причём телефонный разговор с ней занял куда больше времени, чем я предполагала, а, может быть, он просто сидел в кабинете в тишине и одиночестве, не знаю. Но я, сидя на диване в гостиной, и разговаривая с его родителями на ничего незначащие темы, про ремонт и новые шторы в спальне если честно, внутренне вся подобралась. Мне казалось что если я как следует прислушаюсь, то услышу через стену его голос, слова, которые он говорит, пойму, о чём они договариваются. Конечно, я ничего не услышала. Зато окончательно осознала, насколько мне неприятно даже думать о том, что Марк говорит с ней. Я поняла, что ревную.

Безумно, отчаянно ревную. И мне вопреки всем своим здравым суждениям и речам,

не хочется, чтобы он с ней встречался.

С женщиной, которую столько лет любил. Ведь может случиться такое, что, поговорив, они поймут, что ошибались, что поторопились, что им плохо друг без друга. Ведь столько лет вместе, под одной крышей, в одной постели — это, по меньшей мере привычка, от которой очень трудно просто взять и отказаться.

А если ещё и ребёнок общий…

Вера Ильинична что-то говорила про цвет штор, а я сидела и не дышала, едва заставляла себя кивать временами в ответ на все её слова, и выдавливала из себя улыбки. А у самой больно-больно билось сердце в груди. В конце концов, я не выдержала, Марк так и не вышел из кабинета, я не дождалась его возвращения, а продолжать улыбаться его родителям, сил у меня не осталось. Поэтому я извинилась, с дивана поднялась и из гостиной вышла. Мне хотелось остаться одной. Я поднялась в спальню и, не включая света, легла на аккуратно заправленную постель. Я легла на стёганое покрывало, сложила руки на животе и стала смотреть в темноту. Сердце всё также тревожно билось.

— Я съезжу к ней завтра утром, — сказал Марк, когда вошёл в комнату.

Услышав его шаги на лестнице, я успела вскочить с кровати, зажечь свет

и небрежно раскидать подушки на постели. Чтобы ничего не указывало на то. что я провела последние пятнадцать минут, пытаясь заглушить паническую атаку.

— Мы договорились о встрече.

Я кивнула.

— Хорошо.

— До дома её родителей ехать всего час, я успею вернуться до отъезда в аэропорт. Значит, он поедет к ней домой, увидит ребёнка…

— Хорошо, — снова повторила я. Старалась выглядеть спокойно и непринуждённо,

но давалось это сложно, я чувствовала внимательный взгляд Марка.

— Ты же этого хотела, чтобы я с ней поговорил.

Я посмотрела на него, попыталась придать лицу удивлённое выражение.

— Конечно, хотела. Ты думаешь я против? Совсем нет. Это правильное решение.

Он кивнул, кажется, успокоенный.

— Наверное, ты права. Это правильно.

Марк уехал рано утром. Мы снова не спали всю ночь, молчаливо лежали рядом и думали каждый о своём. Это было тяжелее всего. Ни у кого из нас не хватило смелости взять другого за руку и заговорить. Наверное, потому, что говорить ещё было не о чем, никаких решений, признаний, новых поводов для обсуждений ещё не было. В голове сплошные догадки, предположения и страхи. По крайней мере, меня эти самые страхи переполняли. И я знала, предчувствовала, что, хотя бы часть из них обязательно сбудется. Начнёт сбываться завтра.

Когда Марк уехал, а я трусливо притворилась спящей во время его ухода, чтобы не пришлось смотреть ему в глаза в этот момент и с ним прощаться, не зная, чем закончится его разговор с Мариной, я тоже не смогла долго лежать в постели. Бездействие сводило с ума. Я встала, привела себя в порядок, заправила постель со всей пристрастностью к деталям, которая во мне была, а затем открыла собранные вчера чемоданы и вытащила из них все вещи. Пару минут стояла над ними, разглядывая заваленную постель, после чего принялась собирать всё заново.

Но теперь уже в другом порядке Через час всё было готово.

За час Марк должен был доехать до дома родителей жены. Наверное он уже у них.

Я вздохнула, отвела взгляд от часов, прошлась по комнате. Ожидание сводило с ума.

— Вера Ильинична, вы можете вызвать для меня такси? Я уезжаю.

Решение пришло как-то неожиданно. А возможно, это было даже не решение, а озарение. Я вдруг поняла, что чем бы разговор Марка с женой не закончился, он ничего не решит. И, начав налаживать мосты, ему будет совершенно глупо сейчас срываться с места и уезжать, якобы в отпуск, с другой женщиной. Марк снова будет рваться, так и не доведя ни одного дела до конца. А я буду с ним рядом в Греции, и вздрагивать от каждого телефонного звонка, гадая, о чём же, на самом деле, они договорились, что решили. Вдруг Марку просто показалось неудобным выставить меня за дверь после своих обещаний, вдруг у него не нашлось слов, чтобы объяснить мне изменившуюся ситуацию?

Вера Ильинична тревожно качнула головой.

— Уедешь без него? Ты же понимаешь, что Марк разозлится.

— Разозлится, — согласилась я. — Наверное. Но так будет лучше. Ему не следует сейчас уезжать, вы же сами понимаете. Если их разговор приведёт к какому-то итогу, Марку лучше довести всё до логического конца. Ему нужно остаться. А если я его дождусь, он не будет меня слушать, и меня не отпустит. — Я вздохнула. — Так что, мне лучше уехать сейчас. Не хочу быть третьим лишним.

— Может ты и права. — Вера Ильинична даже по руке меня погладила в знак поддержки, по плечу погладила. — Мне очень обидно за тебя.

Я сглотнула.

— Ваш сын меня пока ничем не обидел. Я не сбегаю, я просто хочу дать ему возможность во всём спокойно разобраться. А дальше будь, что будет.

— В Грецию полетишь или домой?

— Не знаю.

Я, правда, не знаю. Я приехала в аэропорт с билетами в Грецию в руках. У меня была безумная мысль, что Марк кинется следом

за мной, успеет, и всё будет, как в хорошем, романтическом кино, когда двое целуются в аэропорту, у стойки регистрации, успев встретиться в последний момент. Смотрят друг на друга счастливыми глазами, а потом, рука об руку, заходят в самолёт и улетают в счастливое «завтра». Но так, как я жила в реальном мире, не особо верила в подобный поворот событий. Его и не произошло.

Конечно, Марк не успел. Я знала, что он не успеет, что не выскочит из дома Марины через пять минут, им на разговор должно было понадобиться куда больше времени. Так и случилось. И я, сидя в зале ожидания, судорожно сжимая в руке два билета в Грецию и телефон, пыталась представить, о чём они говорят. Как смотрят друг на друга, какие темы поднимают, как Марина пытается что-то доказать и оправдаться, а Марк слушает её с каменным выражением лица. Но слушает, слушает. Зная, что время уходит, и он не успевает.

Он позвонил за несколько минут до окончания регистрации. Я вздрогнула всем телом, когда телефон в моей руке завибрировал. Ещё секунда мне потребовалась на то, чтобы найти в себе

силы и ответить на звонок.

— Зачем ты уехала? — спросил он.

— Не видела смысла оставаться, — честно сказала я. — А тебе уезжать нельзя. Сейчас нельзя.

— Глупости, мы могли поменять рейс…

— Марк, у нас у каждого свои причины

и свои проблемы. И все их надо решать, в своё время. Твоё время пришло.

— И ты меня бросила?

Я нервно сглотнула. Посмотрела на высокий потолок, из груди сам по себе вырвался вздох. Хорошо, что не судорожное рыдание

— Я тебя не бросала. Я. наоборот, отдаю тебе в руки все карты и возможности. Решай свои проблемы, не оборачиваясь

на меня. Не хочу, чтобы ты ориентировался на мой жалобный взгляд.

— А он у тебя жалобный?

— Я не знаю… Зато знаю, что мне нужно уехать, оставить тебя принимать правильные решения… одному.

— Тамара, я потребовал анализа ДНК.

— Ты потребовал? — усмехнулась я. — Ты ребёнка видел?

— Какая разница? Мне нужно

подтверждение.

— Марина сразу согласилась, да?

— Да. Что странно.

— Ничего странного, — проговорила я негромко. Это её последний и самый главный козырь. Потому что она уверена в отцовстве мужа. Это мужчина, невнимательный и не слишком мнительный, может взглянуть на младенца и ничего конкретного, какой-то особой схожести в чертах лица или характере,

не заметить. А женщина всё видит и знает. Пройдёт несколько дней, и Марк убедится в том, что он полноценный родитель, со всеми правами и обязанностями.

В груди стало очень больно, настолько, что стало трудно дышать. Я поднялась с неудобного кресла, опираясь на ручку чемодана.

— Ты летишь домой? — спросил Марк.

Я зажмурилась, собралась с силами

и ответила.

— Нет. У меня отпуск. Я лечу отдыхать.

— Тамара, я прилечу через несколько дней, — пообещал он. — Слышишь? Как только всё устроится.

— Слышу, — сказала я. Дошла до стойки регистрации, подала паспорт и билеты. — Другой пассажир не летит, — сказала я девушке так, чтобы Марк мог слышать.

А в трубку проговорила, — Пока. Мне нужно садиться в самолёт.

— Пока, — отозвался он, а голос был печальный и расстроенный. А ещё виноватый. Я отключила телефон, забрала свой паспорт, а про себя повторила, другой пассажир не летит.

Греция встретила меня жарким солнцем, маревом и многоголосьем разношёрстных пассажиров, грузчиков, таксистов и разных зазывал. Я некоторое время стояла с чемоданом у всех на виду, осматривалась, затем согласилась на призывы седовласого грека отвезти меня в город на своём раритетном автомобиле. Автомобиль был старый, без кондиционера, с пружинным задним сидением и окном, что открывалось механически. То есть, необходимо было крутить ручку, чтобы опустить стекло. Зато водитель оказался сговорчивым, и, пообщавшись со мной на ломанном английском, согласился внезапно изменить маршрут и отвезти меня вместо Ретимно, где хотел отдохнуть Марк, в Лассити. У нас был забронирован отель, огромный номер с видом на море, но что мне было делать

в этом номере одной? Сидеть и ждать что вдруг Марк всё бросит и приедет ко мне? После того, как я сама уговаривала его остаться в Израиле и решать семейные проблемы?

Я могла позволить себе оплатить свой отдых. Пусть не шикарный, не в пятизвёздочном отеле, зато он обещал быть спокойным. Я никому ничего не буду должна.

— И что, вот так всё и закончится? — спросила меня опечаленная моими новостями Маринка, когда я позвонила ей с пляжа. Хотела доложиться, что я молодец, что сделала, как она хотела — отправилась к морю, отдыхать. И сейчас лежу

в шезлонге на великолепном пляже, смотрю на невероятно голубую воду, щурюсь на солнце, можно сказать, что довольно, потягиваю яркий коктейль через трубочку с зонтиком, и звоню подруге.

— Не знаю, — сказала я ей по поводу закончится или нет Я, правда, не знала.

— Обидно, — вздохнула Маринка. И тут же поинтересовалась. — Греки вокруг тебя похожи на древнегреческих богов?

Я всё-таки рассмеялась и ответила.

— Все, как один.

Кроме Маринки я ни с кем не разговаривала за всю неделю своего отпуска. Марк пытался мне звонить, но после того, как я в очередной раз не ответила на его звонок он прислал мне, по всей видимости, гневное смс. «Ты не заселилась в отель, я проверил. Ты где?». Он проверил. Я долго думала, прежде чем написать ему короткий ответ Написала лишь то, что он и сам отлично знал, — «У меня отпуск». В ответ мне пришло сдержанное. «Хорошо, отдыхай». На этом наше общение с Марком закончилось.

Я не знала, что мне делать с ним. Ситуация складывалась странная, ведь любое моё сообщение, звонок выглядело бы, как навязывание, или откровенная надежда на будущее. Уже достаточно изучив Марка, я знала, что человек он очень ответственный и обязательный.

И по отношению ко мне он считает, что взял на себя некоторые обязательства.

А в свете нынешних обстоятельств это может стать для него дополнительной ношей. А я, этой самой ношей, становиться для любимого мужчины не желала. Возможно, я совершала глупость, огромную ошибку, и нужно было поставить свои интересы превыше всего и побороться

за его внимание но я решила сделать шаг в сторону. Дать Марку возможность спокойно разобраться в том, что происходит в его жизни. Жена, ребёнок… Я не хотела стать уже даже не третьей, а четвёртой лишней.

В разговорах с Маринкой пару раз всплывало её возмущение по поводу моей позиции. Она называла меня трусихой, и пыталась меня сподвигнуть на борьбу. А я не хотела бороться с маленьким ребёнком, который был ни в чём не виноват. Я хотела, чтобы его родители разобрались между собой без вмешательства посторонних лиц. В треугольнике Марк — Марина — ребёнок я была как раз-таки посторонней.

В Греции я провела около недели. Больше не выдержала. Я поездила по стране, хотя была здесь ранее, полюбовалась на красоты природы, на огромное количество архитектурных памятников, познакомилась с людьми, я даже улыбалась и старалась выглядеть счастливой и быть лёгкой на подъём. В другие дни я много времени проводила у моря, загорала или просто сидела и смотрела на воду. Правда, от этого сидения и смотрения никаких позитивных мыслей в моей голове не появлялось. Наоборот, я начинала грустить, слёзы подкатывали к глазам, в горле вставал ком, и единственное, чего хотелось в этот момент — это, если не увидеть, то хотя бы услышать голос Марка. И я кляла, кляла себя за свою гордость, за свою нерешительность, за свою совестливость. Ведь чего мне стоило ответить на его звонок в своё время и сказать, люблю, приезжай ко мне, тебе, кроме меня, больше никто не нужен. Но я знала, что нужен. Знала, что, если у Марка есть сын, он будет ему нужен. И ему предстояло решить эту дилемму и со всем разобраться самому.

А я отправилась домой.

Ощущения, если честно, были странными. Я возвращалась домой, в свою квартиру, на свою любимую работу, после двухнедельного отсутствия, а у меня почему-то было ощущение, что меня обманули. Я отлично помнила, о чём думала, уезжая из родного города вместе с Марком. Собственное решение, спонтанный отъезд казались мне невероятным приключением, которое меняет мою жизнь на корню. Было у меня такое чувство. Будто я не вернусь. И вот я возвращалась, и чувствовала себя потерянной, совершенно не представляла, что мне теперь делать. Даже мысль о том, что завтра смогу появиться на работе что нужно будет делать вид счастливой, отдохнувшей женщины, вернувшейся со средиземноморского курорта что-то рассказывать, делиться впечатлениями, как люди поступают обычно, меня буквально пронзала насквозь. Но ведь не может внезапно случиться так, что я разлюбила свой отель? Что мне надоело, опостылело? Неужели мне снова захочется сбежать? Первому, кому я позвонила, был Пастухов. Наверное, потому, что меня на самом деле испугала мысль, будто я не приживусь на прежнем месте. И мне могла помочь информация о том, что все две недели сотрудникам отеля меня сильно не хватало, и они, как один, нуждались в моём присмотре и наставлениях. Конечно, явись я завтра на работу, примерно это я от Любы и услышала бы. Наверное. Кто знает, возможно, ей понравилось место управляющей. Но лучше узнать эту информацию от начальства, чтобы знать доподлинно заранее.

Игорь вроде и обрадовался моему звонку, но так просто прощать меня не собирался. Судя по ехидным и недовольным интонациям. А ещё он осторожничал.

— Вернулась? И как отпуск?

— Нормально отпуск — соврала я, стараясь говорить бодрым, довольным голосом. — Греция, как всегда, выше всяческих похвал.

— Значит Греция.

— Да, а что?

— Ничего.

Я, глядя на своё отражение в зеркале многозначительно закатила глаза.

С возрастом всё чаще и чаще мужчины выводят меня из себя своими гнусными, собственническими замашками. Вот спрашивается, Пастухову что надо? Мы с ним сто лет как друзья, или стараемся быть друзьями, у него и вовсе в личной жизни всё замечательно, а он всё равно считает возможным меня в чем-то обвинять и на меня обижаться. Как всё это понять? Я же не обижаюсь на него за то, что женился через год после нашего расставания и, как сам утверждает, счастлив в браке? Я же не ревную, не предъявляю претензий, не обвиняю его ни в чём.

— Игорь, мне на работу выходить? — спросила я его без лишних обиняков. Играть в мужские игры мне откровенно надоело.

— А ты не собиралась? — решил он удивиться.

— Я не знаю. — Я не сдержала смешка. — Возможно, все отлично справляются без меня.

— Вообще справляются. Люба у тебя молодец.

— Люба — молодец, — повторила я без особого веселья.

— К тому же, я не знаю, что с тобой делать, — добавил возмущённый моим поведением Пастухов. — А вдруг через неделю тебе снова захочется в отпуск? И ты сбежишь, не предупредив меня.

— Игорюш, тебе не стыдно? — решила поинтересоваться я. — Я два года без отпуска отработала, и никогда тебе

не жаловалась. Никогда не жаловалась, и поблажек не просила. А сейчас ты будешь упрекать меня за две недели законных выходных? Да, если хочешь, у меня сдали нервы, и я сбежала. Если этим я тебя разочаровала, что ж, я пойму. Готова уйти с должности управляющей, могу даже отправиться, куда скажешь, — расхрабрилась я. — Вспомню молодость.

А что? Начну всё сначала. В той же Турции — Мне вдруг стало весело от такой перспективы.

А Пастухов поинтересовался.

— Ты с ума спятила, Яворская?

Он так и сказал, с ума спятила. И совсем не смеялся.

— Почему? После отпуска я чувствую в себе силы.

Игорь недовольно крякнул в трубку, кажется, вздохнул.

— Понятно. Принц оказался не таким уж принцем, да? Теперь от него в пустыню побежишь?

Я замолчала, веселье меня покинуло, и мне стало горько. Я замолчала, продолжала смотреть на своё отражение в зеркале. Стояла в своей прихожей, это был мой дом, можно сказать, что выстраданный и выпестованный, а мне здесь было плохо.

Я задыхалась.

Я опустила голову, отошла от зеркала, прошла на кухню и села у окна. А Пастухову сказала.

— Игорь, мне нужно что-то делать. Пожалуйста. Иначе я сойду с ума.

Он молчал, слишком долго. И я представляла, как Игорь сидит в своём дорогущем кресле, в кабинете с видом на московские дворики и скверы, нетерпеливо барабанит пальцами по столу, а на лице тревожное, недовольное выражение А всё из-за меня. Потому что Игорю не всё равно.

— Хорошо, — сказал он, в конце концов. — В понедельник можешь выходить

на работу. Атам будем думать. Может, тебе и, правда, лучше уехать. На время.

Я спорить не стала. Поблагодарила его, попрощалась и отключила телефон.

Может, не нужно было торопиться приезжать домой? Осталась бы в Москве на пару дней, погостила у Маринки… выслушала бы очередную порцию нравоучений на тему того, что сейчас не те времена, чтобы разбрасываться стоящими мужиками. А уж тем более от них прятаться и таиться, когда они сами тебя ищут. Вот только Марк меня не искал.

— Как твой отпуск? — спросила меня мама, когда я позвонила. Позвонить решилась только вечером. Тишина и пустота вокруг меня, царящие в квартире, отчего-то ввели меня в ступор. По всей видимости, я успела отвыкнуть от одиночества. Хотелось разговоров, чьего-то присутствия рядом, просто чтобы что-то непременно

происходило. А не вакуума, обрушившегося на меня по возвращении домой.

— Хорошо, — осторожно ответила я.

— Мы с отцом переживаем, — добавила она. Такие слова говорились мне редко, обычно переживать на мой счёт родителям

не приходило в голову, у меня априори было всё хорошо. Даже несмотря на то, что частенько я жила за тысячи километров от них. А когда я от мамы это услышала, мне вдруг стало стыдно. Я даже сказала.

— Извини. Я не хотела никого волновать.

— Это Тома? — услышала я радостный голос сестры на заднем плане. — Мама, это она? — Ляля отобрала у матери телефонную трубку и зачастила. — Томочка, ты, наконец вернулась. Мы так переживали за тебя. Ты ведь приедешь к нам?

— Приеду, — пообещала я, а Ляля тут же добавила.

— Сегодня. Приезжай сегодня. Я так по тебе соскучилась.

Как ответить отказом сестре, я не придумала. Попыталась намекнуть, что время близится к вечеру, и я, непременно, приеду завтра, но Лялька тараторила и тараторила. О том, что мне совершенно незачем сидеть дома в одиночестве. А дома меня ждут.

Именно эти слова меня и подкупили. Что меня дома ждут. На душе после них стало не радостно, а наоборот как-то слишком тоскливо, и я сделалась. Пообещала, что приеду совсем скоро.

А что мне, особо, тянуть? Сесть в машину и проехать каких-то пятьдесят километров. Главное, нужно улыбаться родственникам, и ни в коем случае не показывать, что я чем-то расстроена.

А если они станут задавать вопросы о Марке? Где он, какие отношения между нами, почему я вернулась одна… Я даже представила осуждающий взгляд отца, когда я своими лёгкими ответами приведу его к мысли, что это был лишь очередной ничего незначащий роман, увлечение, ни к чему не обязывающая влюблённость. Появился Марк в моей жизни и также внезапно исчез. Отец ведь уверен, что моя жизнь наполнена вот такими встречами и расставаниями, что моя жизнь напоминает фейерверк, а пора бы уже задуматься о будущем и семье. Придётся всё это как-то пережить.

Я обдумывала всё это, пока ходила с тележкой по залу большого супермаркета, набирая всяких вкусностей для семьи и детей. О деньгах задумываться совершенно не хотелось, и я сметала с полок деликатесы, сладости и даже заглянула в отдел игрушек, выбрала детям подарки.

— Ты с ума сошла, — ахнула мама, когда увидела пакеты, которые мы с отцом внесли в дом. — Зачем ты так потратилась? — Она даже руками всплеснула.

Я улыбнулась.

— Иногда можно себя порадовать — сказала я. Наклонилась к маме, когда та вознамерилась меня расцеловать. Её ладони легли на мои щёки, и на какое-то мгновение замерли, мама вглядывалась в моё лицо. Не знаю, что именно она пыталась высмотреть в выражении моего лица или во взгляде, но, в конце концов, сказала.

— Ты загорела. Очень красивая, хорошо.

Я снова улыбнулась.

— Тома, Тома приехала. — Ляля наскочила на меня, как в детстве, и крепко обняла. Поцеловала, а я вынужденно рассмеялась, потому что сестра всем своим весом повисла у меня на шее — Я так по тебе соскучилась. Ты так давно никуда не уезжала, а тут исчезла.

Я обняла Лялю на короткое мгновение, чтобы она не подумала, что я не рада возвращению и встрече с семьёй.

Спросила.

— Как дела? — И тут же вспомнила, что нужно ещё что-то спросить. — Как себя чувствуешь?

Ляля лишь отмахнулась.

— Всё хорошо. Не в первый же раз

Я кивнула, и тогда уже заметила Виталика. Он стоял в дверях кухни и смотрел на меня. Я даже не могла определить, с каким выражением. Точно, что без особой радости. Он изучал меня, приглядывался и чуть заметно хмурился. Мы встретились взглядами, и мне отчего-то стало неприятно. Я отвернулась. Прибежали племянники, они прыгали вокруг шумели, хватали меня за руки, а я вручила им коробки с подарками. Для Асель коробку с Барби, в комплекте к которой шли какие- то пластиковые животные, за которыми, судя по всему, ей следовало ухаживать, а для Дани я купила робота-трансформера. Единственное, что я настойчиво выясняла

у продавца в магазине не издаёт ли игрушка каких-нибудь жутких зверских звуков. А то однажды я совершила такую ошибку, и отец потом долго хватался за голову, пока ему не пришла в голову гениальная мысль не менять в игрушке батарейки. Та замолкла, и очень быстро ребёнку надоела.

— Люблю, когда тётя Тома откуда-нибудь возвращается, — выдал чуть позже пятилетний Данька. — Столько подарков привозит.

Все рассмеялись, я тоже улыбнулась.

— Ты же не помнишь, когда я в последний раз откуда-то возвращалась. Ты был слишком мал.

— Но сейчас я взрослый, сейчас я запомню. Я хмыкнула.

— Понятно. Теперь мне каждый раз надлежит возвращаться с роботом в обнимку.

Так как приехала я уже достаточно поздно, все успели поужинать, для меня накрыли стол заново. Я отказывалась, говорила, что не голодна, но мама была убеждена, что, хотя бы чай нам нужно всем вместе попить. А к чаю шли бутерброды, оставшийся от ужина салат «оливье», блинчики и куча всяких вкусностей, которые я привезла из магазина. В общем, получилось настоящее пиршество. Ляля с аппетитом ела купленный торт и таскала с тарелки нарезанный тонкими ломтиками сыр.

А ловя на себе чей-нибудь взгляд в основном мой, я наблюдала за сестрой, ничего не могла с собой поделать, Ляля пожимала плечами и объясняла.

— Поем сейчас. До завтрашнего обеда всё равно есть не смогу. А сейчас мне хочется.

Я кивала, понимающе улыбалась. А самой хотелось вздохнуть. Очень-очень хотелось, но делать этого было нельзя, в кругу любимых родственников надлежало улыбаться.

Не знаю, рада ли я была тому, что решила приехать? Была рада тому, что не одна.

И не рада тому, что в некоторые моменты приходилось сдерживать себя и притворяться. Я не могла вдруг остановиться, зажмуриться и заплакать, от тоски. Которая не проходила, даже улыбки родителей и их участие не помогали.

Я разговаривала с родителями, с сестрой, играла с племянниками. Временами ловила на себе взгляд Виталика, который больше не казался мне равнодушным и пустым, но я о нём совсем не думала. Кажется, каждую минуту я думала о Марке. О том, где он, с кем и что происходит в его жизни.

В которой и без меня полно событий.

Я стояла в одиночестве на веранде, смотрела на тёмное небо, когда почувствовала его присутствие. Виталик вышел следом за мной на тёмную, неосвещённую веранду, немного постоял в молчании, будто притворяясь, что его здесь нет, потом сделал шаг в сторону и щёлкнул зажигалкой. Я повернула голову, посмотрела на него, плотнее закуталась в мамину шаль. Приближался сентябрь, и вечера становились всё прохладнее.

Я на Виталика посмотрела и поинтересовалась.

— Снова начал курить?

— Нервы успокаиваю, — сказал он, — пройдёт.

Я едва заметно усмехнулась.

— Ляля тебе позволяет?

— Самое странное, что от запаха дыма её не тошнит.

— Действительно, странно, — согласилась я. И поинтересовалась. — А из-за чего нервничаешь? Вроде бы у тебя всё хорошо. — Да?

Я пожала плечами.

— Жена ждёт ребёнка. Обычно ты этому так радуешься. А тут вдруг нервы.

— Я рад — сказал он, но вроде бы мне наперекор. — А ты?

— Лялиной беременности? — переспросила я, немного удивлённая. — Наверное. Наверное, она молодец.

— Тома, я не об этом.

— А о чём?

— Ты поняла.

Если честно, я не то чтобы не поняла, я просто не хотела об этом думать. А Виталик стоял у меня за спиной и таращился мне в затылок. Совсем, как я раньше, таращилась в его. Просто чтобы смотреть, не отводить взгляда. А сейчас я мёрзла, и по коже бежали мурашки.

— У меня всё будет хорошо, — сказала я ему, стараясь говорить спокойно, без срывов. Вот только срыв мог произойти не по его вине, и этот факт — сколько пугал, столько же меня и радовал. В моей жизни произошли перемены. Наверное, стоит сказать — наконец-то. Я даже повернулась

к Виталику лицом, хотя в полутьме мы с трудом могли разглядеть черты лица друг друга. — Ты же знаешь, Вить, у меня всегда всё хорошо. По-другому не бывает.

— Это точно, — проговорил он негромко.

И тут же подивился. — Всегда было любопытно, как у тебя это получается.

— У меня? А разве у тебя по-другому?

— Мне кажется, мне просто везёт, временами. Вот, например, наш брак

с Лялей, наши дети — это, скорее, везение. Ведь всё могло закончиться совсем по- другому. Слепая юношеская любовь зачастую просто испаряется, и остаются два чужих друг другу человека.

Подобные речи из уст Виталика поистине изумляли.

— Видимо, тебе, на самом деле, повезло, — согласилась я.

— Да. А вот ты всегда живёшь

в уверенности, что всё будет хорошо.

— Я не умею жить с мыслью, что всё плохо. Если так думать, можно пойти и повеситься.

— Оптимистка, — улыбнулся Виталик. Я чувствовала, что он меня разглядывает.

Не знаю, что уж он при отсутствии освещения видел, но меня, без сомнения, разглядывал. — Мне этого не хватает.

Я недоверчиво усмехнулась.

— В твоей жизни не хватает оптимизма? По-моему, моя сестра переполнена уверенностью, что ваша жизнь наполнена прекрасными моментами. Разве не так?

— Я про продуктивный оптимизм. Ляля… — Он заметно замялся, стараясь подобрать правильное слово, и эти его бесконечные замешательства этим вечером, меня всерьёз удивляли и заставляли насторожиться. Виталик, по всей видимости, запутался, и сказал уже привычное, — Ты же знаешь Лялю.

— Знаю. — кивнула я. — Ия знаю тебя. — Я сложила руки на груди. — Поэтому так

и хочется спросить, что с тобой происходит. Что, Виталь? У тебя кризис среднего возраста начался?

Он рассмеялся. Потёр лицо ладонью, взъерошил волосы.

— Очень даже может быть.

— Ты вдруг перестал радоваться своей идеальной жизни? — Я сделала паузу, затем предположила. — Ты хочешь уехать?

— Я не могу уехать, ты же знаешь. Я не могу никуда уехать. Моя жизнь здесь.

Я опустила голову, смотрела себе под ноги. А ещё мне вдруг стало жутко неловко, потому что я вдруг расслышала в голосе зятя отчаянные нотки. И он зачем-то это говорил мне.

Я покачала головой, отказываясь.

— Тебе не со мной надо об этом разговаривать.

— Ас кем? — удивился он. — С кем ещё мне говорить?

Он искал поддержки, каких-то решений, у меня, в то время, как его жена, идеальная любимая Ляля читала их детям сказки, укладывая тех спать в спальне на втором этаже. Это ли не идиллическая картина?

Не этому ли совсем недавно Виталик так радовался? А сейчас вдруг почувствовал себя пойманным и связанным?

— Это всё из-за Лялиной беременности, — решила я. — Ты просто взволнован. А ещё напуган. — Я кивнула, подтверждая собственные слова. — Это снова перемены, снова проблемы, очередные обязательства. Тебе нужно упокоиться.

— Ляля мечтает перебраться в деревню.

— Я в курсе. Но не думаю, что она всерьёз.

— Она всерьёз. И я с ней согласен. С тремя

детьми в маленькой двушке не слишком комфортно. А жить с твоими родителями вечно, тоже не вариант.

— И вы подобрали третий?

— Твои родители дали согласие на продажу квартиры, плюсом материнский капитал. Соседи, — Виталик кивнул на дом

за забором, — Никифоровы, совсем состарились, хотят перебраться к детям в Волгоград. Предлагают купить их дом. Думаю, мы согласимся.

Наверное, это, на самом деле, был отличный вариант, который всех бы устроил. Объединить два участка, на котором будут стоять два дома, и Виталик, наконец, сможет почувствовать себя хозяином И родители будут на седьмом небе от счастья. Что у любимой дочки свой дом, да ещё рядом с ними. Идеальный вариант. Вот только в голосе Виталика я особой радости, которая должна бы присутствовать, не расслышала.

— В посёлке есть школа, вполне приличная, так что…

— Это ваша жизнь, Виталь, — сказала я. Я не собиралась с ним спорить,

не собиралась давать советы или поучать. Ещё недавно я бы заявила ему, что он сошёл с ума. Всё дальше и дальше уходит от своих мечтаний и планов.

Из провинциального города перебирается в деревню. Но ведь это его выбор, я больше не стану тянуть его назад.

А Виталик, судя по всему, именно этого от меня и ждал. Потому что замолчал, и получилось, что мы оба замолчали. Я не знала, что ему сказать. И тогда он спросил.

— Ты довольна своей жизнью? Только честно.

— Смотря, о чём ты спрашиваешь.

— Обо всём.

— У меня интересная работа, я её люблю. Всё, чего я хотела, я, в принципе, добилась.

— Знаю, ты молодец. А в остальном?

Я усмехнулась.

— Ты даже не можешь задать мне этот вопрос.

Он опустил голову.

— Не думаю, что имею на это право.

— Тогда зачем спрашиваешь? — удивилась я. — Ты ведь и ответ вряд ли хочешь услышать.

— Ты меня ненавидишь?

— Нет. — Я сказала ему правду я уже давно его не ненавидела. Просто потому что

не видела в этом смысла. Ненавидеть Виталика означало не переступать порога родительского дома не общаться с сестрой, а на это я пойти не могла.

— Я тебя предал.

— Это было давно.

— Так ли уж давно, Тома?

Я сделала вдох. Отвернулась от него.

— Какой смысл в этом разговоре? — спросила я. — Тем более сейчас? — Вдруг поняла, что злюсь. И понизив голос, чтобы нас ненароком не услышали со стороны, сказала. — Ты всё когда-то решил. И если сейчас ты чем-то недоволен в своей жизни, это только твоя вина. А мне надоело биться головой о стену, пытаясь что-то сделать, понимая, что моя помощь никому не нужна. Я не вписываюсь в эту жизнь я задыхаться начинаю, понимаешь? Наверное, именно поэтому ты когда-то выбрал Лялю. Ради слепого преклонения перед тобой.

— Неправда. Я никогда не ждал от неё…

— Чего не ждал? Безусловной любви?

Но ведь именно это тебя в ней покорило, не скрывай. А я такой никогда не была. Я всегда ждала от тебя движения вперёд я

старалась, как могла тебя поддерживать, чтобы ты не стоял на месте, развивался.

А Ляле от тебя никаких поступков не нужно, лишь бы ты был рядом. А сейчас ты начинаешь тяготиться тем, что она ждёт от тебя того же. Даже не ждёт, она не понимает, как по-другому. Ляля просто слепо любит. Но ты же понимаешь, как тебе повезло? — поинтересовалась я, не скрывая подначки в голосе. — Зато она никогда в тебе не разочаруется.

— Ты влюбилась в него, да?

Подсознательно я ждала от него этого вопроса, в течение всего разговора. Ждала, когда Виталик спросит меня про Марка.

— Какое отношение это имеет к тебе?

— Не скрывай, я же вижу. С самого первого момента я заметил, как ты на него смотришь. — Виталик невесело хохотнул, затем вздохнул. — Так. как на меня ты

не смотрела очень давно. Как на вершителя, как на человека, который может всё. Ты им восхищаешься, ты можешь им гордиться. А мной нет. Знаешь, почему я все эти годы не хотел принимать твоей помощи? Потому что знал, ты перестала в меня верить. Я тебя разочаровал, в твоих глазах я стал никем.

Среднестатистический семьянин из провинции. Аты по инерции продолжала тянуть меня куда-то. То в Москву, то в Европу, то подыскивала мне работу. И, по твоим словам, всё так легко выходило. Собраться, поехать, заработать, начать всё сначала на новом месте. Как получается у тебя. И ты отмахивалась от мысли, что я этого уже не могу. А я не могу, Тома.

— Ты не хочешь, — обвинила я его. — Тебе легче здесь. Когда всё устоялось, когда не нужно гнаться ни за кем, жить

в сумасшедшем ритме. И можешь не говорить мне про то, что Ляле вдалеке от родителей было бы плохо. Ей куда хуже было бы без тебя, чем без них, и, если бы ты захотел, она бы молча собралась и поехала за тобой, хоть на край света. А ты струсил.

Виталик помолчал, затем тяжело кивнул.

— Да, наверное, ты права. Поначалу и здесь всё было хорошо, а потом я уже испугался. Но ты не ответила мне на вопрос.

— Не хочу об этом говорить.

— Но ты же вернулась. Одна.

— Виталь, это не имеет к тебе никакого отношения, — с явным намёком проговорила я. — Мои отношения с Марком,

вообще, никого не касаются, кроме как нас двоих.

— Он очень властный человек. Такие, как он, ломают женщин.

Я грустно улыбнулась, у меня вырвался смешок.

— Ну, не могу я быть счастливой только

от того, что просыпаюсь по утрам. Не могу.

А с ним я счастлива.

Он молчал, а я почему-то подумала, о чём Виталик в данный момент может думать? Ведь дальше нужно ещё что-то сказать, а то и сделать. Что у него на уме?

Наверное, слава Богу, что я этого не узнала. Открылась дверь и на веранду выглянула мама. Взглянула на нас подозрительно, я заметила её метнувшийся между мной и Виталиком настороженный взгляд.

А потом она спросила.

— Что вы тут делаете?

— Просто болтаем, — поторопилась ответить я. Шагнула к двери

и проскользнула мимо мамы в дом, практически сбегая от Виталика. Поднявшись в свою спальню, первым делом проверила телефон. Никто мне не звонил и не писал. Вот, спрашивается, чего я жду?

Наверное, просто обидно.

Что не звонит и не пишет. Забыл.

«Ты тоже не звонишь и не пишешь», подсказал мне ехидный внутренний голос. «Марку тоже может быть обидно».

— А может, я просто боюсь ему звонить? — шёпотом проговорила я в тишину комнаты. Боюсь позвонить и понять, что он моего звонка не ждал. Или услышать на заднем фоне голос Марины и ребёнка. И понять, что я лишняя.

Было ещё не так поздно, я слышала голоса родителей внизу, отец смотрел телевизор а я сидела в темноте и раздумывала, поплакать мне или нет. Раньше, когда-то давно, со всеми своими бедами я приезжала в этот дом. Под бабушкино крылышко. Она меня успокаивала, если надо, то гладила по голове, и всегда находила какие-то особенные слова, которые доходили и до моего сердца, и до моего разума, и мне становилось легче. Но бабушки больше не было, а мне хотелось плакать. И по поводу её утраты тоже.

— Ты чего в темноте сидишь?

Ляля осторожно приоткрыла дверь и заглянула ко мне в комнату. А увидев, что

я не сплю, неожиданно обрадовалась, проскользнула в комнату и прикрыла за собой дверь. Снова стало темно. А сестра присела на мою постель, заулыбалась. Я улыбнулась ей в ответ разглядывая Лялькино лицо в тусклом свете фонаря за окном.

— Просто сижу, — сказала я.

Лялька смотрела на меня детскими, счастливыми глазами, даже улыбалась точно так же как пятнадцать лет назад когда мы с ней были подростками, и временами болтали по ночам. Болтала, в основном, я, что-то сестре рассказывала, чем-то делилась, а Ляля лишь смотрела на меня восторженными глазами и, как мне казалось, восхищалась. Ей особо рассказывать было нечего, она всегда была хорошей, послушной дочерью, и никаких приключений, о которых можно рассказывать в ночи, ей не полагалось. А я, под её горящими от любопытства глазками, чувствовала себя очень смелой и взрослой. Сейчас же Ляля была взрослой, замужней женщиной, матерью, а всё равно рассказать ей, по сути, было нечего. Тем, как она счастлива, она делилась со мной и всеми окружающими, ежедневно, и ничего нового в этом не было.

— Тебе грустно? — спросила сестра.

Она протянула руку и сжала мою ладонь. Пыталась поддержать. Я тут же пожалела, что она это сделала, потому что у меня неожиданно навернулись на глаза слёзы. Откуда только взялись. Я поторопилась их вытереть, сделала глубокий вдох. А Лялька, впечатлённая моей грустью, печально вздохнула следом за мной. Затем вдруг легла и прижалась ко мне, сжала меня своими тонкими руками. А я подумала о том, что люблю сестру. Вот такую, какая она есть. Даже если иногда мне хочется схватить её за плечи и хорошенько встряхнуть. Но ведь тоже во благо. Потому что я хочу, чтобы у неё всё было хорошо.

А её инфантильность пугает, я боюсь, что в случае каких-то наступивших трудностей, она может не справиться с обстоятельствами.

— Грустно, — призналась я.

— Он хороший, — сказала Лялька, -

и обязательно позвонит. Вот увидишь.

Я кивнула в темноте. А Ляля вдруг сказала.

— Только не слушай родителей. Поступай так, как считаешь нужным.

— В каком плане — не слушай?

— Я о Марке. Мама с папой от него не в восторге. — Ляля хихикнула. — Потому что он их совсем не испугался. И тебя защищал через каждое слово. А я считаю, что тебе такой и нужен. Чтобы ты за ним, как за каменной стеной.

— Да уж стена, — пробормотала я.

— Том, я же знаю, как тебе трудно. — Ляля приподнялась, потом села рядом со мной, поджав под себя ноги. — Ты всегда такая смелая, такая решительная. Ничего

не боишься. — Лялька грустно улыбнулась. — А я жуткая трусиха. Совершенно не знаю, что бы я делала без Виталика. Он мой герой.

— Знаю

— Ему со мной трудно. — Ляля не улыбалась, и это удивляло и беспокоило. — Я же всё понимаю. Но ничего не могу с собой поделать. Знаешь, я очень боюсь, что он меня разлюбит.

Я погладила сестру по светлым волосам.

И пообещала.

— Не разлюбит. И никогда не бросит.

— Думаешь?

— Я уверена.

— Просто он немного странный в последнее время, какой-то тихий, задумчивый.

— Это пройдёт Ляля. Виталик сейчас занят мыслями о доме что будет дальше когда ещё ребёнок родится.

— Он рассказал тебе про дом? Здорово, правда? Лишь бы всё получилось.

— Получится, — сказала я ей, а про себя добавила, что нужно обязательно

в понедельник самой выяснить ситуацию с продажей дома Никифоровых.

Не оставлять всё это на волю случая, к которому обычно прибегают мои родственники. Я даже уже знала, кому именно позвоню. Знакомому владельцу агентства недвижимости, знакомому нотариусу, немного напрягу юриста компании, если понадобится…

Ляля потрясла меня за руку.

— Ты его любишь?

— Кого?

— Марка. Скажи, что любишь.

— Люблю, — сказала я. И поморщилась, как от боли. — Но знаешь, милая, любовь она не всегда всё решает.

— Ерунду говоришь — тут же запротестовала возмутившаяся Ляля. — Любовь всегда всё решает. Это самое главное. А остальное, работа, деньги,

жильё — всё второстепенно. Вот увидишь. Если тебе когда-то придётся выбрать — любовь или, скажем, твоя работа, неужели ты выберешь работу? Никогда не поверю. Я улыбнулась её пылу.

— Наверное, ты права. Выберу не работу.

— Вот видишь. Значит, это главное.

Я сестру разглядывала, затем протянула руку и положила ладонь на её живот.

И в голове возник очень важный вопрос.

— Скажи мне, только честно. Ты, правда, счастлива? С Виталиком?

Ляля даже не задумалась ни на секунду. Я специально за ней наблюдала, очень внимательно. А она после моего вопроса спокойно и твёрдо кивнула, и улыбнулась мне.

— Да, я очень счастлива. Он — любовь всей моей жизни

Я заставила себя улыбнуться ей, Лялю нужно было поддержать в этом признании.

— Очень хорошо.

— Мне только одно не даёт покоя.

— Что?

— Что я забрала это счастье у тебя. Ты ведь никогда не сможешь меня простить, да?

Я молчала секунды две Не потому что её слова застали меня врасплох, а на самом деле призадумалась.

— Я тебя не виню, — сказала я, в конце концов.

— Но ведь винила, я знаю. Не могла меня ни винить. А может, даже ненавидела. — Ляля даже произнесла эти слова с трудом.

— Возможно, в самом начале, — не стала я спорить. И призналась, — Мне было обидно. И больно. Но потом я поняла одну вещь.

— Какую?

— Что, скорее всего, я бы не смогла стать

с Виталиком настолько счастливой, как ты. А значит, всё, что случилось, к лучшему. Значит, вы судьба друг друга. А у меня другая судьба.

— Вдруг это Марк?

Я лишь плечами пожала. Может быть, Марк. Мама заглянула в комнату, по всей видимости, услышав наши голоса. Я ещё поймала себя на мысли, вдруг не только голоса, вдруг она что-то услышала? Она улыбалась, посмотрела на нас и сказала.

— Ляля, тебя Виталик ищет. Спустись к нему.

Лялька просияла, но прежде чем вскочить

с кровати, наклонилась и поцеловала меня. Я улыбнулась сестре в ответ. Она выскочила из комнаты, мы с мамой проводили её взглядами, а потом мама снова посмотрела на меня. Изучающе.

— Всё хорошо? — спросила она.

— Да, наверное — отозвалась я. Не знала, что ещё ей сказать. — Собираюсь лечь спать.

— Хорошо. Тебе нужно отоспаться после перелёта. — Мама всё ещё стояла в дверях, и я поняла, что хочет мне что-то сказать или о чём-то спросить, но не решается. Но, в конце концов, она сделала шаг чуть прикрыла за собой дверь и сказала- Ты говорила за ужином, что подумываешь

о работе в другом месте.

— Да, мама, но это ещё не точно, — затараторила я. — Ещё не решила, хочу ли я уехать.

— Тома… Только не обижайся и пойми меня правильно, — перебила она меня. — Но, мне кажется, тебе, на самом деле лучше уехать на некоторое время.

Я молчала. Потому что прекрасно понимала, почему она это говорит, и ради кого она это говорит Понимала даже то, что мама, скорее всего, права. Зачем

испытывать судьбу? Речи Виталика сегодня мне самой не понравились и показались настораживающими. Но мне было обидно. Ведь меня снова отодвигали в сторону, ради счастья сестры.

Но что я должна была сказать матери?

— Я посмотрю, что можно сделать. — ответила я. И мой голос, судя по всему, прозвучал с особой прохладцей, которую мама уловила. И, наверняка, поняла, насколько мне в этот момент тяжело.

Но я же это сказала, я пообещала, дала понять, что всё понимаю. И мама добавила очень тихо.

— Спасибо. — И ушла, аккуратно прикрыла за собой дверь.

Плакать я себе запретила. Во-первых, стены в доме тонкие, и был бы слышен каждый мой всхлип, а во-вторых, утром выйти к родным с красными глазами мне было бы неловко. Может быть, в том, чтобы показать родителям свою слабость, и не было ничего страшного, но я к этому не привыкла. Меня попросили уехать, и я, понимая своего рода справедливость этой маминой просьбы, должна быть сильной.

К тому же, папа может быть и не в курсе, а вносить разлад в семью мне не хотелось.

Возможно, сменив обстановку и окунувшись в очередные перемены, мне самой станет легче. Так что, позвонить утром Игорю и попросить его всерьёз задуматься о моём переводе?

Вот только мне уже не двадцать, и замаячившее приключение меня не так сильно радует, как когда-то.

Я почти до утра пролежала без сна. Думала, что буду делать дальше. Куда я хочу поехать, чем конкретно хочу заниматься. Как помню, несколько месяцев назад Игорь предлагал мне оставить отель и переехать в Москву, заняться обучением персонала. Может, на самом деле, для начала остановиться на жизни в Москве?

Не менять всё настолько кардинально за столь короткий срок?

— Ты плохо спала? — спросил меня отец, когда я утром всё-таки решилась выйти из своей комнаты и спуститься вниз.

На кухне уже слышались оживлённые голоса, дети тараторили, Ляля их увещевала, слышался и мамин голос А оказавшись в дверях кухни, я увидела Виталика, завтракающего в молчании. Увидела его, и вернулась в гостиную, где меня и застал вопрос отца.

Я выдавила из себя улыбку.

— Плохо выгляжу?

— Глаза уставшие.

Уставшие это не заплаканные. И то хорошо. Я продолжала удерживать на губах лёгкую улыбку.

— Наверное погода, — сказала я. — С утра хмурится.

— Дождь собирается.

Ничего не значащий разговор. Я присела рядом с отцом на диван, он смотрел телевизор, а когда я оказалась рядом, и он понял, что я специально села рядом с ним, кинул на меня удивлённый взгляд.

— Что с тобой?

Я качнула головой, отказываясь.

— Ничего. Посижу с тобой.

— Ну, посиди, — согласился он, но в голосе проскользнули непонимающие нотки. Папа даже кинул растерянный взгляд на экран телевизора, и вроде как извиняясь, пояснил. — Я про рыбалку смотрю.

— Я тоже посмотрю про рыбалку, — согласилась я.

Совершенно ничего в этом не понимаю. Рыбы, наживки, какие-то новомодные

удочки. На экране мужчина в защитном костюме стоял на берегу реки, со спиннингом в руках крутил его перед камерой в разные стороны и что-то увлечённо рассказывал. У него даже глаза от азарта и радости горели. А я, вообще не понимала, о чём он говорит с таким восторгом. За его спиной кусты, река рядом дымится костёр, в ведёрке плещется пойманная рыба, а он всё трясёт и трясёт своей дорогущей удочкой. Я предполагаю, что она дорогая. Иначе для чего про неё целую передачу снимать?

Я глянула на отца, тот внимательно слушал. Очень внимательно.

— Пап, — позвала я.

— Что?

— Хочешь, я тебе на Новый год такую удочку куплю?

Он на меня посмотрел, в задумчивости. Потом сказал.

— Я же не люблю рыбачить.

Ну конечно. Он не любит рыбачить, он любит смотреть, как рыбачат другие. А что тут такого?

Я фыркнула от смеха, а отец грозно сдвинул брови.

— Иди, завтракай, — отправил он меня восвояси.

Настроение поднялось. По крайней мере, мне не приходилось больше выдавливать из себя улыбки. Папа со своей рыбалкой меня развеселил.

Я с дивана поднялась и увидела Виталика. Он стоял в дверях и смотрел на нас. Пришлось улыбнуться и ему. Как ни в чём не бывало. Это было очень важно, именно этим утром Показать ему в первую очередь, что наш вчерашний с ним разговор мою душу никак не затронул.

— Доброе утро, — поприветствовала я его. Он кивнул.

— Привет. Как спалось?

— Хорошо, — соврала я. — Пойду, кофе выпью. — Пришлось проскользнуть мимо него, буквально протиснуться боком

в дверной проём, потому что Виталик не сдвинулся ни на сантиметр в сторону. Конечно, я невольно задела его плечом, и не только плечом, а сама подумала, что мама права, надо уезжать.

Дети, успевшие выскочить на улицу через заднюю дверь, успели обежать дом, и теперь с криками и топотом ворвались через входную дверь.

— Давайте поспокойнее будем себя вести. — добавив в голос строгости воззвал к ним Виталик. А они вбежали, смеясь,

и перебивая друг друга.

— Мама, там дождь идёт.

— Мама, там дяденька приехал.

— Какой дяденька?

— Который у нас был. Он за воротами машину оставил.

Я как раз поднесла чашку с кофе к губам, и так замерла. Мама на меня посмотрела, Ляля, а я стояла, ошарашенная, чувствуя, как вдруг неровно забилось сердце.

С трудом сглотнула, поставила чашку на стол, едва не промахнувшись из-за возникшей ниоткуда дрожи, и поторопилась из кухни выйти.

— Тома, кто там приехал? — спросил меня отец.

Я не ответила, снова прошла или протиснулась, даже не знаю, мимо Виталика, в тот момент я ни о чём не думала и ни на чём внимание не акцентировала. Выскочила на крыльцо и там остановилась. На улице шёл дождь, не сильный, но крупные капли падали на землю и будто разбивались об неё, с брызгами. А я смотрела на Марка, который шёл по дорожке к дому, хмурый и недовольный, или мне так казалось из-за того, что он шёл, втянув голову в плечи. А я стояла на крыльце, совершенно не зная, что делать — то ли заплакать при виде него, то ли начать беспричинно улыбаться. То ли ждать, что от первого же его слова моя жизнь полетит в тартарары. Но если это так, то для чего тогда он приехал?

Под ворохом всех этих мыслей, совершенно путанных и нелепых я шагнула с крыльца ему навстречу. Сделала шаг, другой, и вот уже ткнулась лицом в его грудь, будто просто наткнулась на него, такого высокого, сильного и, главное родного, и я не знаю, что со мной случилось, но я даже не заплакала, я завыла, спрятав лицо у него на груди. А Марк обхватил меня руками, на какое-то мгновение приподнял от земли и сильно сжал. С неба капала вода, а я плакала, совершенно не обращая ни на что внимания. И цеплялась за Марка, сильно тянула пальцами ткань его рубашки.

— Что случилось? — спросил он, и даже встряхнул меня. Но, не дождавшись никакого результата и ответа, снова легко приподнял меня от земли и занёс на крыльцо, под крышу подальше от дождя. — Тамар, что?

— Мама хочет, чтобы я уехала, — вырвалось у меня. И в этих словах было столько обиды, столько боли, но в то же время понимания, что мне вдруг стало легче когда я произнесла их вслух. Просто выдохнула их, а сама продолжала держаться за Марка. Наконец, подняла голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Встретила серьёзный взгляд Марк ладонью пригладил мои успевшие намокнуть волосы, а сам опустил голову и прижался лбом к моему лбу. Стало больно и приятно одновременно. Я зажмурилась

от нереальности происходящего. А Марк сказал.6dfffc

— Значит, мы уедем.

Я и сама собиралась уехать. Всю ночь планировала, куда, насколько далеко, решала в голове разные проблемы. Например, что делать с квартирой, машиной, ипотекой. И вроде бы все ответы на встающие передо мной вопросы, находились, я знала, что и как буду делать. Но после того, как уткнулась Марку носом в грудь, после его слов, уедем, я вдруг поняла, что мне было невыносимо, невыносимо всё это делать, даже продумывать наперед одной. Вновь почувствовать своё одиночество, отчуждение ото всех близких только потому, что я кому-то помешала. А я не хочу никому мешать, я хочу вот так стоять рядом со своим мужчиной, и пусть даже некрасиво плакать, прижавшись к его плечу, но понимать, что я не одна. Что я, наконец-то, нужна.

— Только больше никогда не смей так делать, — сказал он. — Ты слышишь?

Я чуть отстранилась, вытерла слёзы и всхлипнула.

— Как?

— Бросать меня. Никогда не смей от меня сбегать.

Я провела рукой по его груди.

— Я не хотела тебе мешать.

Марк лишь вздохнул, снова притянул меня к себе, прижал мою голову к своему плечу.

— Дурочка.

Я улыбнулась. Он не мог этого видеть, и я дала себе право глупо поулыбаться.

От счастья, от облегчения. Честно, я могла стоять так долго-долго. Просто осознавая свершившийся факт, — Марк за мной приехал.

— У меня есть сын, — сказал он негромко. Улыбка на моих губах дрогнула, но я заставила себя сохранить спокойствие.

Не вздрогнула, не дёрнулась, не попыталась отступить от него. Я сделала осторожный вдох и проговорила в ответ также негромко.

— Хорошо.

Дверь за нашими спинами открылась, и я увидела отца. Он смотрел с ожиданием и очень серьёзно. Было понятно, что особого счастья от появления Марка не испытывает но видя, как мы стоим в обнимку на крыльце столько времени, примиряет его с ситуацией. Кажется, он даже немного смутился, потому что неловко кашлянул, прочистил горло и поинтересовался.

— Что вы здесь стоите? В непогоду? Идите в дом.

Я взяла Марка за руку, даже потянула за собой, видела через открытую дверь радостное лицо Ляли и задумчивое, но смиренное выражение на лице матери. Наверное, ей стало спокойнее. Наверное. Виталик смотрел на меня через окно, и я знала, что он смотрит именно на меня, и я инстинктивно уворачивалась от этого взгляда, пыталась спрятаться, ведь у меня начиналась совсем другая жизнь. Без тягостных мыслей о нём, когда-то меня предавшем.

Я потянула Марка за собой, но он не торопился двигаться с места. Лишь кивнул моему отцу.

— Спасибо. Но нам нужно ехать, нас ждут в Москве.

Я растерянно моргнула, а он мне ободряюще улыбнулся.

— Возьмёшь свои вещи?

Всё это было очень просто и странно одновременно. Он приехал и забрал меня. Пока я бегала наверх, в свою спальню, за сумкой и кофтой, Марк о чём-то разговаривал с моими родителями, я слышала, как обещал, что мы приедем в следующем месяце, и тогда обстоятельно всё обсудим. Что мы будем обсуждать — я не представляла, но в тот момент, когда у меня кружилась голова от счастья, согласна была на всё. Я расцеловалась с Лялькой, та смотрела на меня счастливыми глазами, обнимала крепко за шею и что-то шептала мне на ухо, а я не понимала ни слова. Наверное, радовалась за меня и желала мне счастья.

И это тоже в тот момент казалось глупым, будто я собралась в загс, а не в Москву, в дорогу. Мама меня тоже обняла,

поцеловала, но была сдержанна, и мне показалось, что чувствует свою вину.

— Езжайте осторожно, — сказала она, провожая нас до двери.

Мы выбежали под дождь, я на ходу обернулась и помахала всем рукой на прощание. Могла поклясться, что в этот момент на моих губах была самая глупая и счастливая улыбка за всю мою жизнь. А я держала Марка за руку, и именно так собиралась начать свою новую жизнь. Рядом с ним, под всеми дождями и перед всеми бурями.

Что ещё нужно для счастья? Только любовь…