Глава 14

Алина

– Арсений Гаврилович, вы меня ставите в неловкое, в унизительное положение перед собственной дочерью! С этими вашими дурацкими цветами! У меня был прекрасный, скромный букет, пусть из трех гладиолусов, который я сама выбрала и на который сама заработала! Ну, это как раз был букет, который, нормально, преподнести учительнице на 1 сентября!

– А что я делал не так? – искренее непонимая, “гадзилла” разводит руками.

Его недоумение кажется мне таким наигранным, что аж тошнит.

– А вы достаете свой букет! – почти шиплю я, чувствуя, как краснею. – Роскошный, идеальный, дорогой, конечно же! Наташка в него вцепилась, как клещ! Она же ребенок! Она видит блестящую обертку и не видит ничего дальше! Сами подумайте, в какое положение перед дочерью вы меня ставите?! Она теперь будет думать, что мамины скромные цветы – это плохо, а вот такие – хорошо!

– Ничего я такого не делаю, – пожимает он плечами, и его спокойствие выводит меня из себя окончательно. – Я просто хотел сделать приятное.

– Арсений Гаврилович, вы всегда поступаете так, как вы хотите! – мой голос срывается. – Вы уже… Я вам не первый раз говорю… Но вы не считаете нужным посоветоваться со мной! Прежде чем вести Наташу к психологу, прежде чем покупать этот чертов букет, прежде чем заявлять ей на ходу: “Я стану твоим папой!”

Чем больше говорю, тем сильнее раздражаюсь и повышаю голос.

– Вы понимаете, что вы творите? Что теперь я должна делать? Наташка будет считать вас своим папой! Как я ей объясню, что это только слова? Она ребенок! Вы просто жонглируете ее чувствами, как циркач! А завтра вам надоест и что? Наташка останется с разбитым сердцем и без папы!

– Алина, я не понимаю твои эти трепыхания, – отвечает мне Троицкий, и в его голосе впервые появляются нотки усталости. – Как будто у тебя есть на примете какой-то другой, идеальный персонаж, который может выступить в роли отца…

– Господи, да что вы обо мне знаете? – выдыхаю я, и внутри все обрывается. – Как вы так можете вообще рассуждать? А вдруг у меня кто-то есть? А вдруг у меня свои планы?

– Что-то я все эти дни никого не вижу, – парирует "гадзилла” сухо, и его взгляд становится пристальным, изучающим.

– С вами невозможно разговаривать! – закипаю снова, понимая, что он прав, и от этого становится еще больнее.

– С тобой, кстати, тоже, – вздыхает он. – Но ничего, в этом такого плохого нет. У меня больше времени, чем у тебя, Алина. Я могу, я имею возможность помочь. И главное, что я искренне хочу это сделать. Слушай, я тебе скажу как взрослый человек, как мужчина… В твоей жизни много было людей, которые вот так, просто, без причин, хотят и готовы помогать?

– Мне неприятно это слушать, – отворачиваюсь, потому что его слова попадают точно в цель, и это больно. – Это звучит как.., – хочу сказать, как “подачка”, но вовремя останавливаюсь.

– С тобой тоже, знаешь, не очень приятно разговаривать в последнее время, – не сдается "гадзилла”. – Ты какая-то капризная, что ли? Все тебе не так.

– В первый раз в жизни слышу, что я капризная! – возмущаюсь, хотя где-то в глубине души понимаю, что он отчасти прав.

Просто я боюсь. Боюсь его напора, его уверенности, боюсь, что привыкну, а потом все рухнет.

– Ну, не знаю, мне так показалось, – смягчается он. – Ну ладно, не обижайся и не сердись так.

– Не обижаться или не сердиться? – не унимаюсь и продолжаю тараторить, как глупендра. – Сначала “не обижайся”, а потом… “не сердись”. Это разные вещи.

– Ну все… хватит. Я всего немножко проявил инициативу, – произносит он, и в его глазах мелькает знакомый огонек. – Ты же сама говорила, что тебе тяжело. И, вообще, могла бы просто сказать “спасибо” вместо того, чтобы искать во всем подвох. И причем, этот чертов букет… В чем вообще проблема?

– А проблема что, только в букете? Хотя и в букете тоже! – устало спрашиваю я, чувствуя, что силы на исходе. И все равно я не сдаюсь. – Если по поводу Георгия Марковича, то ничего в этом страшного нет, я с этим готова согласиться. Он хороший специалист, это видно. И то, что он будет с Наташкой заниматься – это здорово! За это большое спасибо вам! Но… Мне нужно знать, сколько платить! Потому что я… потому что у меня… потому что я должна планировать свой бюджет! – почти выкрикиваю я последнюю фразу, чувствуя, как горит лицо.

– Просто… Да ладно! – машет рукой Троицкий.

– Для меня непросто, – выдыхаю, ощущая, как мои глаза наполняются слезами бессилия. – Я спрашиваю о деньгах, потому что работа человека должна оплачиваться! И я должна заплатить! Я! И я должна… я хочу знать, сколько это будет стоить, чтобы понять, смогу ли я это потянуть…

– Ладно, давай мы об этом поговорим в другой… – начинает он, но не договаривает, потому что к нам уже бежит Наташка, радостно размахивая руками, ее косички разлетаются в стороны.

Я смотрю на Троицкого, и меня переполняет горькое понимание – он просто прикрывается моей дочерью, как живым щитом.

Он мастерски уворачивается от любых серьезных разговоров, и стоит возникнуть чему-то действительно важному, он сразу же ставит Наташку впереди себя, зная, что при ней я не стану говорить обо всем этом.

Чувствую себя в ловушке. С силой поджимаю губы. Сначала до боли прикусываю нижнюю, чтобы не сказать ничего лишнего, и чтобы не расплакаться от злости и беспомощности…