Глава 18

Обсуждение дизайна интерьера подходит к кульминации.

Клиент, довольный эскизами, кивает, указывая на понравившиеся элементы, а я уже мысленно составляю смету.

В этот момент экран моего телефона, лежащего рядом с планшетом, вспыхивает не одним, а целой чередой сообщений.

Мельком взглянув, замираю. Все сообщение от Наташки. И они “напичканы” не просто смайликами, а ревущими, истерично залитыми слезами рожицами.

Сердце сжимается в ледяной комок.

Сжимается, потому что такое в нашей жизни впервые. Моя дочь – не из тех, кто закидывает смсками. Уж тем более такими.

Тревога, острая и колючая, колет под ложечкой.

По всем планам Арсений должен уже минут двадцать как везти Наташку на занятия к Айболиту.

– Простите, это срочно, – произношу чужим напряженным голосом.

Растягивая губы в улыбку, отхожу к окну и сразу же набираю номер дочери.

Наташка звонок принимает почти мгновенно, и мое ухо ударяет не детский голосок, а разрывающийся от рыданий, захлебывающийся всхлип.

– М-мам-мочка… мам.., – это единственное, что я могу разобрать сначала.

– Наташенька – солнышко, что случилось? Успокойся… Дыши…Я с тобой.

Но… Она будто не слышит.

Сквозь вой, который режет по нервам, пробивается только одно, монотонное, отчаянное: “Хочу домой! Забери меня! Немедленно! Пожалуйста!”

Каждое слово – отдельный ржавый гвоздь в мое сердце.

Понимаю, что истерики и слезы бывают у всех детей. Но… В моей жизни – это первая – паническая до хрипоты.

Моя всегда жизнерадостная и сдержанная девочка никогда так не рыдала и не кричала.

– Передай, пожалуйста, телефон дяде Арсению, – прошу, стараясь говорить максимально спокойно, хотя внутри все взрывается от боли.

– Его нет! – кричит малышка, захлебываясь слезами,

В голосе дочери слышу настоящую животную панику.

– Его нет! Он ушел!

Эти слова меня уже не просто тревожат. Они леденят душу.

Что значит “нет”?

Куда он мог уйти, оставив ее одну в машине? Или где?

– Хорошо, не пугайся, я сейчас позвоню ему сама, – говорю, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Нет! Не надо! Не звони! – кричит Наташка испуганно, что у меня перехватывает дыхание.

Понимаю, что это уже не каприз. И на меня нападает ужас!

Не думая больше ни о клиенте, ни о проекте, я сбрасываю звонок и набираю номер “гадзиллы”. Длинные гудки. Один, два, три… и резкий щелчок. Он сбрасывает вызов. Я перезваниваю. Снова гудки и сброс.

Руки начинают дрожать.

Третья попытка уходит уже прямо в голосовую почту.

Адреналин бьет в виски. Набираю номер водителя, Владимира.

– Владимир, вы где? С Наташей все в порядке? – голос срывается, выдавая весь мой ужас.

– Да, Алина Ивановна. Вроде ничего. Стоим у бизнес-центра на Преображенской. У Арсения Гавриловича срочная незапланированная встреча. Он ушел. Велел мне отвезти Наташу к Георгию Марковичу.

Мне не до расспросов о встречах Троицкого, поэтому сразу прошу водителя:

– Немедленно, прямо сейчас, везите Наташу домой. Вы поняли? Немедленно.

– Так точно…

В голосе водителя слышится удивление, но он человек подчиняющийся, не спорящий.

Бросаюсь к столу, начинаю лихорадочно собирать вещи, бормоча сбивчивые извинения клиенту: “Чрезвычайная ситуация, дочь, простите, я все вам потом объясню, перенесем…”. Тот, видя мое состояние, только растерянно кивает.

Выскакиваю на улицу, ловлю первую попутную машину и, почти влетая в нее, выдыхаю адрес. Пока такси пробивается сквозь пробки, набираю номер Айболита, приветствую:

– Георгий Маркович, простите, мы сегодня не приедем, – говорю быстро, почти не делая пауз. – У нас… ЧП. У Наташи жуткая истерика. Я такое вижу впервые. Она в панике, рыдает. Едва могу разобрать слова. Не знаю, что произошло. Я напугана – в такси лечу домой.

Айболит выслушивает, и его спокойный, хрипловатый голос становится небольшим якорем в бушующем море моего страха.

– Алина, выдохните. Постарайтесь дышать глубже. Самое главное сейчас – не усугублять. Не допрашивайте девочку и не требуйте объяснений. Создайте ей чувство безопасности. Обнимите, помолчите вместе, дайте воды.

Слушая Марковича, сама начинаю дышать легче. – Наташа расскажет все сама, когда успокоится и почувствует себя в безопасности. Истерика такого накала – это всегда следствие сильнейшего стресса. Давайте сначала снимем остроту состояния.

Соглашаюсь, благодарю и скидываю разговор. Делаю очередную попытку – дозвониться Троицкому.

И снова – сброс. Новый мой вызов упирается не гудки, а сухое “абонент временно недоступен”. Принимаю, что “гадзилла” просто выключил телефон.

Осознание этого факта подобно удару током.

Что за встреча такая, из-за которой он бросает мою дочь одну в машине и отключает телефон? Мысли путаются, по телу пробегают то волны жара, то леденящего холода.

Такси резко тормозит у подъезда.

Первое, что я цепляю взглядом, – это знакомый внедорожник Троицкого, уже стоящий рядом с подъездом.

Значит, Владимир привез мою малышку быстрее, чем я добралась.

Не помня себя, не дожидаясь сдачи, выскакиваю из машины. Подлетаю к авто Троицкого.

Распахиваю дверь.

В детском кресле сидит моя девочка.

Её маленькое тельце безвольно обвисло, головка запрокинута на спинку, а зареванное личико пылает неестественным алым румянцем. Следы слез блестят на щеках. Она не плачет, а тихо постанывает, и это в тысячу раз страшнее.

– Натуля! Родная! Малышка! Сейчас! – шепчу, словно заклинание.

Наклоняюсь. Отстегиваю ремни. Касаюсь лба тыльной стороной ладони.

Кожа сухая и обжигающе горячая.

Ледяной ужас сменяется почти физическим облегчением: есть причина, ее можно понять и лечить! Но…

Это облегчение длится секунду.

– Помогите, пожалуйста, занести ее в квартиру, – бросаю я Владимиру, который с растерянным видом стоит рядом.

Водитель на руках несет Наташу. Заходим в ее комнату. Он укладывает мою малышку на кровать и прощается.

Я, уже на автомате, ставлю ей под мышку градусник и набираю номер “103”.

Пока диспетчер уточняет адрес, я вижу, как на экране телефона раз за разом всплывают пропущенные вызовы: сначала от Айболита, потом – от Троицкого. Мне не до них. Горит мой ребенок.

Скорая приезжает быстро. Пока врачи осматривают Наташу, ставят укол, я мечусь между кухней за холодной водой и дверью в комнату. Температура под сорок. Укол и жаропонижающее начинают потихоньку действовать.

Пламя в щеках стихает, дыхание выравнивается. И как только в ее глазах проступает сознание, а не лихорадочный бред, они снова наполняются слезами.

Она обхватывает мою шею слабыми ручками и прижимается раскаленным личиком к плечу. И начинает говорить.

И от её откровений мне снова, с новой силой, хочется выть.

Потому что слова моей малыхи отрывистые, путанные, но для меня страшные.

И потому что она сильнее обычного заикается. Жутко, с надрывом, на каждом слове.

А мы так долго и так трудно боролись с этой проблемой.

Безутешные слезы и это жуткое, рвущее душу заикание разрывают мое сердце на части. В этот момент телефон на зумме снова начинает ходить ходуном. На экране горит: “Троицкий”.

Убаюкиваю мою малышку на руках. Осторожно укладываю ее.

Выхожу в гостиную, плотно затворяю за собой дверь.

Глубоко вдыхаю. В ушах стучит кровь. В груди рвется сердце.

Смотрю на телефон и принимаю вызов “гадзиллы”.

В трубке слышится его привычный, командирский голос: “Алина, я десятый раз…”

Не даю ему сказать ни слова. Мой голос звучит низко, хрипло и абсолютно бесстрастно, будто говорит кто-то другой. Чужой и очень уставший человек.

– Наташа больна. У нее температура под сорок и жуткий стресс после вашей выходки. Не смейте ей звонить и писать. Я запрещаю. И мне тоже. Мы больше не нуждаемся в вашей “помощи”. Никогда...

Завершаю разговор, не дожидаясь ответа, и выключаю телефон.

Тишина в квартире оглушает меня.

Возвращаюсь в комнату дочуринки.

Ложусь рядом с ней, обнимаю ее горячее тельце и начинаю тихо напевать ей ту самую колыбельную, что пела с самого ее рождения.

И все остальное перестает существовать...