Глава 20

Алина

На больничном с Наташкой сижу три недели. Двадцать один день замкнутого пространства, пахнущего лекарствами и тревогой.

Между измерением температуры, ингаляциями и бесконечными мультиками я в сотый раз обновляю сайты с вакансиями.

Отклики растворяются в тишине, как капли микстуры в стакане.

Отчаяние – липкое, как сироп от кашля – уже начинает подбираться к горлу.

И тут прямо перед выпиской приходит письмо: “Ваше портфолио произвело на нас впечатление…”

Сердце сначала замирает, а потом… начинает колотиться, сметая всю апатию.

Я еле упрашивал маму посидеть с Наташкой, чтобы “слетать” на собеседование.

И оно кажется единственным светлым пятном за эти серые дни.

Мысль отправить по почте заявление на увольнение из архитектурного бюро Троицкого была ужасно соблазнительной.

Не видеть “гадзиллу” и ничего ему не объяснять. Но…

Больничный закрыт, и призрачный щит между мной и им безвозвратно исчез.

Через не хочу мне приходится идти в бюро.

Ступни гудят от непривычных каблуков после домашних тапочек.

Офисный воздух, спертый и плотный, обволакивает, как чужая одежда.

Я иду в кадры, будто на эшафот.

Кадровик, МарВасильна, смотрит на меня поверх очков, ее лицо – маска учтивого безразличия.

– Ну не знаю, не знаю, Алин, – тянет она, долго читая несколько строчек моего заявления. – Вообще-то, по закону ты должна отработать две недели. Это, конечно, на усмотрение руководителя. Но… Об этом нужно разговаривать с Троицким. Он, кстати, сейчас на месте. Сходи к нему, пообщайся. Может быть, он тебе “подмахнет” заявление.

Имя “Троицкий” падает между нами, как дамоклов меч.

Понимаю, что я не пойду к “гадзилле” ни за какие коврижки.

И просить его ни о чем не стану.

Не хочу холодного и оценивающего взгляда Троицкого.

– Может, вы сами с ним поговорите? – говоря, чувствую, мой по-детски глупо звучит голос. – Если он сразу подпишет... я была бы очень благодарна.

Марина Васильевна вздыхает, но кивает.

Ее поход к Троицкому мне кажется вечностью.

Я успеваю вернуться в свой кабинет. Зачем-то вытираю салфетками монитор и клавиатуру. Пока совершаю нецелесообразные действия, понимаю, что все это уже не мое, а чужое.

Навожу марафет в ящике, перебираю файлы — не для них, а для себя.

Чтобы очистить свою совесть и оставить все в идеальном порядке, без сучка, без задоринки. Словно стираю следы своего присутствия.

Об увольнении никому из коллег не сообщаю. Не делаю этого из страха сглазить. Вдруг что-то пойдет не так?

Звонок телефона заставляет вздрогнуть. Первая мысль – приглашают к Троицкому. Но…

Нет, не к нему, к МарВасильне.

Иду. Зайдя в кабинет, сразу знаю ответ по ее сжатым губам.

– Босс сказал – отрабатывать две недели. Хочешь, сходи к нему сама, может, он тебе сам и подпишет, – выдыхает резюме, чем роняет мое сердце в кипящей котёл.

– Нет, – отвечаю, и в своем голосе чувствую сталь, которой не было секунду назад. – Хорошо. Отработаю.

Осознание ошибки бьет током. Три недели!

Если бы я тогда, в первый же день больничного, отправила заявление, то сейчас была бы свободна. Но…

Жизнь не приемлет сослагательного наклонения.

Впереди у меня четырнадцать дней испытаний нервной системы по собственной глупости.

И я честно отрабатываю все эти дни, которые тянутся мучительно долго. Каждый я зачеркиваю в своем мысленном планинге.

Одна мысль согревает: Троицкого все это время нет на месте. Он уезжал куда-то и вернулся буквально на днях.

И то с ним ни разу не столкнулась. И я надеялась, что так будет до самого конца. Но…

Сегодня – пятница и большая итоговая планерка. Надеясь на лучшее, подхожу к своему непосредственному начальнику, Олегу Сергеевичу.

– Может, мне не надо присутствовать? Я ведь увольняюсь. Сегодня мой последний рабочий день.

Лицо руководителя вытягивается от искреннего изумления.

– Как увольняешься? Почему я ничего не знаю?

– Кадры и Троицкий в курсе. Остальным решила не говорить, пока все не решиться окончательно, – пожимаю плечами, стараясь выглядеть беззаботной.

Сергеич смотрит на меня не с изумлением, а с чем-то худшим – с чувством предательства.

Его взгляд говорит: “Как ты могла? После всего?”

– Нет уж, дорогая моя, – его голос сух и официален. – Рабочий день отработаешь как положено… до конца.

На планерку, конечно, приходит сам господин Троицкий.

Стараюсь затеряться, выбрать место в тени, стать частью интерьера.

Утыкаюсь в телефон.

Вдруг приходит сообщение от тьютора: “Наташу встретила. Идем домой”.

Через минуту прилетает новое: “Наташа просится в кафе. Хочет пирожное”.

Удивляюсь. Она никогда сама не просилась, это не в наших правилах. Но…

Возможно, это ее способ вернуться к нормальной жизни, как было с “гадзиллой”.

“Конечно, – пишу я, – зайдите в хорошее кафе. Пусть выберет любой десерт. Порадует себя. Деньги переведу”.

Планерка тянется невыносимо долго.

Ловлю себя на том, что не слышу ни слова, только смотрю на часы.

Наконец, все заканчивается.

Я уже мысленно собираю вещи, но Олег Сергеевич просит меня остаться.

В конференц-зале нас трое: я, он и Троицкий. Воздух густеет до противный липкости.

Олег Сергеевич начинает по-бабски махать руками.

Его голос звучит обиженно и громко: как я могла так поступить, почему не предупредила лично, это непрофессионально...

Троицкий равнодушно молчит. Он то изучает узор на столешнице, то смотрит в окно на Москва реку. Я тоже молчу, стиснув зубы, и поглядываю на телефон как на спасательный круг.

И в этот момент "круг" вдруг приходит.

Вижу сообщение от тьютора.

Всего четыре слова, от которых кровь стынет в жилах, и мир переворачивается с ног на голову: “Наташа ушла из кафе”...