Глава 22

Алина

Смотрю на Троицкого, и мне его хочется просто-напросто убить.

– Ты доволен? – зло выдыхпю, “тыкая” ему.

– Не волнуйся, Алина. Значит, сейчас делаем так. – она начинает говорить медленно, по ирая пальцами подбородок, словно думает. – Я тебя завезу в ближайший отдел полиции, которая относится к этому району. Ты там пишешь заявление. Потом садишься в такси и едешь домой. И сидишь дома, ждешь. Телефон твой все время включен. Я подключаю других людей, которые будут искать Наташу. Поняла?

Слушая его, понимаю, что у меня нет никаких сил. Меня даже на истерику не хватает.

Я сижу с опущенными руками, не понимаю, как найти Наташу в мегаполисе.

Моя малышка сейчас, как иголка в стоге сена в Москве.

А если она спустилась в метро?

От этой мысли меня дергает, и все волоски на моем теле дыбом стают.

Троицкий, вероятно, видя мое состояние, пытается меня успокоить.

– Алина, мы сейчас начнем все проверять. Первый – этот район.

Мы выходим из кафе, доходим до ближайшего метро, спускаемся вниз.

Арсений всех опрашивает. Сотрудники, которые стоят на входе, ничего не знают, девочку такую не видели.

Я показываю фотографии.

Один говорит:

– Людей много. Ребенок мог прошмыгнуть. Это не взрослый человек, который через турникет не пройдет.

У меня от его слов сердце падает и, говоря образно, разбивается вдрызг!

Мы с Троицким едем в полицию.

Я, растирая слезы по щекам, объясняю ситуацию полицейским.

Дежурный смотрит на меня недобро:

– Ну, как же вы, мамаша, так, – хмыкает он ехидно. – Знаете, теперь какие проблемы вас ждут. По протоколу я обязан передать информацию о потерявшемся ребенке в органы опеки и попечительства. А они могут отобрать у вас дочь…

Пока полицейский говорит, Арсений с кем-то общается по телефону. И мне кажется, что он не слышит. И тут:

– Уважаемый, зачем вы мать пугаете? Ей и так страшно. Ваша забота искать. С остальным мы сами разберёмся, – рявкает Троицкий, вставая на мою защиту.

После подписания бумаг, “гадзилла” сажает меня в такси и отправляет домой.

Одна в квартире не могу себе найти места.

Хожу из угла в угол, постоянно реву и растираю слезы.

Времени проходит много.

Отправляю Троицкому сообщения.

Получаю ответ: “Как будет все известно – сообщу. Приедем вместе”.

Не знаю, что мне делать и куда кинуться. Хожу по комнатам, смотрю в окна.

Так проходит время до вечера.

Уже почти к ночи вижу, как к дому подъезжают несколько больших черных машин. Из одной выходит Троицкий и несет на руках Наташу.

От картины Наташки на его руках у меня снова волосы шевелятся на всем теле.

Бегу к двери, за эти двадцать шагов, напридумываю самого страшного.

Открыв дверь, вижу, как Троицкий прикладывает палец к губам.

– Спит она, – шепчет он очень тихо.

Арсений идет с Наташей в детскую. Кладет ее на кровать и аккуратно снимает с нее верхнюю одежду.

И только он собирается отойти от Наташи, как она хватает его за руку и садится.

Моя малышка смотрит на него испуганными круглыми глазами. Держит его за руку и со слезами в голосе, заикаясь говорит:

– Я тебя никуда не отпущу. Ты мой папа. Ты никуда не уйдешь. Ты будешь здесь. У меня вот есть диван. Только не уходи...

На последней фразе Наташка цепляется за Троицкого ручками и начинает рыдать.

Смотрю на эту совершенно немыслимую для меня картину – Арсения и моей дочери на его руках, которая прильнула к нему, как к самому дорогому человеку, и тоже всхлипываю.

Выхожу из детской, иду на кухню.

В состоянии полной обреченности сажусь на стул.

Сижу, жду, пока Троицкий выйдет.

Его недолго нет.

Успеваю выпить воды и валерьянки, даже еще каких-то успокоительных капель. И думаю, как быть дальше.

За своими мыслями пропускаю, как заходит Троицкий.

– Сделай мне чай, – как всегда приказывает Арс.

Вижу по его лицу, что он тоже устал.

Выдыхаю, но оставляю при себе все те фразы, что крутятся в моей голове.

– Только одного не понимаю: что теперь дальше делать? – говорю тихо, пока чайник закипает.

– Ничего не делать. Просто жить, – отвечает он коротко.

Смотрю на него и переспрашиваю:

– В смысле?

– В обычном. Жить вместе. Вы переедете ко мне, чтобы Наташа еще чего-нибудь не сотворила.

– Это что за глупое решение? – отвечаю возмущенно.

– Алин, сейчас у Наташи непростое состояние. Ты хочешь, чтобы оно усугубилось? Чтобы она еще раз сбежала? И чтобы мы ее не нашли? Понимаешь, мы чудом нашли Наташу!

После паузы Троицкий начинает рассказывать:

– Она все таки проскользнула в метро. Уехала сначала по одной ветке, потом по другой. Ее уборщица на Домодедово заприметила. Передала по селектору про девочку – потеряшку. Женщина к ней обратилась. Наташа сильно заикалась от испуга. Ничего объяснить не смогла. Но… Нам о ней передали. Мы за ней приехали. Наташа спала уже. Если честно я и подумать не мог, что она пойдет меня искать.

– Я тоже не могла такого подумать о своей собственной дочери, – произношу, еле сдерживая себя от слов, что во всем виноват ОН.

Троицкий, как будто слышит меня, и говорит:

– Только не надо делать меня крайним…

– А кого? – спрашиваю тихо, промокая слезы.

– Ну, хорошо. Во всем виноват я, – примирительно говорит Арс. – Я уже все объяснил тебе и Наташе тоже. Кукла сказала, что все поняла.

– Ну, да… Так поняла, что теперь держится за вас руками, зубами и ногами, – хмыкаю, хлюпая носом.

– Алин, пусть в этом я буду виноват перед тобой. Знаешь…

“Гадзилла” делает паузу и молчит, словно взвешивает: говорить или нет.

– Все это время я думал про тебя и Наташу. И понял, что без вас не могу. Мне без вас плохо. Я Наташке отправил кучу сообщений. Но… У куклы телефон все время был выключен. Я писал тебе. Но… Ты меня задвинула в черный список. Хотел встретиться и все объяснить. И эти две недели тебе дал отработать, чтобы иметь возможность с тобой поговорить. Но… Мне пришлось уехать. Вопросы бизнеса. И к отцу надо было.

Арсений снова замолкает. Делает глоток чая и смотрит на меня.

– Решил, за две недели ты успокоишься. Но… Даже подумать не мог, что, вообще, такое приключится. Прости меня, Алина. Вот такой я человек. Закрытый. Не очень люблю говорить о том, что чувствую.

Смотрю на “гадзиллу”, он мнет руки.

– Мне тяжело говорить о своих чувствах. Я просто не люблю о них говорить. На самом деле я не верю словам. Для меня поступки важнее. Но… Еще раз повторю, не думал, что так получится с Наташей. Я, если честно, полюбил твою дочь всем сердцем. И вся эта ситуация для меня тоже достаточно болезненна.

Смотрю, как Троицкий жует губу, понимаю – волнуется.

– Я как вернулся, хотел с тобой поговорить еще… Алина, я очень люблю Наташу.

После слова “Наташу” Троицкий замолкает. Вздыхает.

– И если быть честным до конца, я на самом деле люблю тебя, Алина. Хотел бы быть с тобой и с Наташей. Понимаю, что будет непросто. Ты тоже с характером. Неожиданно, – “гадзилла” хмыкает и улыбается. – Ты потерпи, Алин, меня. Пока. Не ради себя, а ради дочери, потому что она очень нуждается во мне. А я – в вас обеих…

Я на него смотрю, не веря собственным ушам.

– Короче… Алина, отмирай. Я уже и так наговорил всего сундук арестантов. Постели мне на диване, – тут же приказывает Троицкий.

Я, не успев переварить первую информацию, от второй просто обалдеваю.

– Как это? Вы что? У меня тут жить собираетесь? У меня всего две комнаты, – выдыхаю, хлопая глазами и передергивая плечами, словно пытаюсь сбросить наваждение.

– Ну, хорошо. Тогда постели мне на полу. Или в комнате Наташи, – произносит Арс, потирая подбородок. – Ну, а какой у тебя есть вариант? Завтра Наташка проснется, а меня нет. А я обещал...

– Ну, так ночуйте у себя, а утром приедете! – отвечаю, смотря на него с вызовом.

Троицкий вздыхает, но соглашается примирительно:

– Да, тоже неплохой вариант.

И тут раздаются шлепки босых ног, и на кухню заходит Наташка в пижаме с зайцами.

Моя дочурина подходит к Троицкому, трется об него, как котенок. Залезает к нему на руки, обнимает и, заикаясь, шепчет:

– Папа, не уходи никуда. Я буду слушаться. Мамочка, прости папу. Ну, пожа-а-алуйста.

Смотрю на эту парочку и понимаю – выхода у меня другого нет.