Девятая глава, вновь многолетней давности

ОНА

Молчание, казалось, тянулось бесконечно. Но я-то знаю, что прошло лишь несколько секунд. Он лежал на мне, а я думала, что принимать его вес на себя совсем не тяжело. Это так естественно, словно правильно. И я понимала, что стоит ему отодвинуться, как нам придётся посмотреть друг другу в глаза. Но и замереть так навечно мы тоже не могли. Хотя что-то дикое, но привлекательное в этой мысли было. Руслан пошевелился, и я испугалась, понимая, что он сейчас отодвинется. Дурочка.

Он приподнялся на локтях и сделал то, чего я боялась. Посмотрел мне в глаза. Свет, который тек из коридора так тускло, словно жалея на нас своих сил, делал его тёмные глаза совсем чёрными. Внутри меня что-то натянулось до упора, так, что тронь — и оборвется. Я боялась того, что он сейчас скажет. Так, как ничего, наверное, за всю свою короткую жизнь.

Но он молчал. И я молчала, ненавидя себя за это. Ну давай, Света, мышь дурацкая, рассмейся, пошути, покажи ему, что это ничего для тебя не значит. Но все, на что меня хватило, робкая улыбка.

Он поднялся, покинул меня, моё тело. Я отвела взгляд, не решаясь смотреть на его наготу, которую только недавно бесстыдно обхватывала и руками и ногами. Без него стало неуютно, разгоряченная, покрытая испариной кожа быстро стыла. Я натянула на себя одеяло, сжалась в клубок, стараясь не обращать внимания на жжение и влагу между ног.

Ну давай, скажи уже что-нибудь.

Он оделся, но не ушёл, стоял и молчал. Я ненавидела его за это молчание.

— Я тебе позвоню, — сказал он. — Завтра. Не потому, что хочу этого. Но, блядь, ты падчерица моего отца, и я не хочу, чтобы были проблемы. Я помогу. Последствия…завтра мы пойдём к гинекологу.

Слёзы закипели на глазах. Стало обидно-обидно. Больно. Хотя пора бы мне уже привыкнуть. У меня было на это десять лет. С тех пор как меня восьмилетней девочкой привели на тот юбилей. Тогда, когда он разбил эту вазу, мне нужно было просто умереть. И все. От стольких проблем бы избавилась. И Руслан бы не переживал о последствиях.

И тогда он сделал то, что меня убило. Поразило. Испугало больше, чем все предыдущие его выходки. Он подошёл ко мне, подсел на постель и приподнял моё лицо, придерживая подбородок пальцами. И в этом жесте не было ни капли агрессии. Хотя он наверняка видел мои слёзы, несмотря на сумрак комнаты.

— Мышка, — его голос звучал тихо, чуть надтреснуто. Словно он сломался вместе со мной. — Не глупи, пожалуйста. И не делай ничего. Я…мне просто надо уйти. Я не могу. Мне нужно подумать. Но я вернусь. Завтра вернусь. Не глупи, пожалуйста.

Я кивнула, потому что от меня ждали ответа. Закрыла глаза, слушала его шаги. Потом хлопнула дверь квартиры. Ушёл. Вскочила с постели, бросилась в ванную. На моей коже сохла кровь — и подумать только, это же невероятно — его сперма. Капля жемчужно-розового цвета стекала по внутренней стороне бедра. Я подцепила её пальцем, зачем-то рассмотрела на свет. И слизнула. Она была терпкой, чуть солоноватой, её вкус отрезвил меня, привёл в чувство.

Я посмотрела на себя в зеркало. Глаза блестят, в них ни единой разумной мысли, губы распухли, на груди следы его губ. Подумала, жалею ли я? Нисколько. Боюсь ли? Да. Очень боюсь.

Воде было не под силу смыть свершенное, оно было фактом, который мне следовало принять.

Я бросила испачканное кровью бельё в машинку, включила компьютер. Я знала, что мне нужно. Поезд в нужном мне направлении отходил через семь часов. Родители так звали меня с собой, я отговаривалась сессией, но теперь-то она позади…и на Алтай за мной Руслан не поедет.

Возвращалась я через три недели. Загорелая донельзя. До такой степени, что обычно светлые, а теперь и вовсе выгоревшие волосы на мне смотрелись диковато. Этакая осветленная мулаточка. Этот загар дался мне нелегко, дважды с меня полностью слезла кожа. Но бог мой, что эти мои страдания по сравнению с тем, что у меня была задержка? Лето закатилось за зенит, и мне казалось, что моя жизнь тоже. Я не представляла, что можно сделать. Я у гинеколога была два раза в жизни, на медосмотрах. Да я даже сексом занималась лишь один раз в жизни. Я ненавидела Руслана. Но ещё больше себя. Он же велел мне не глупить. Велел ждать. А вместо этого я лазила по горам, нервно считала дни в календаре, каждый раз надеясь, что просто ошиблась, и не веря сама себе.

— У тебя все хорошо? — спросила мама, стоило лишь войти в квартиру.

Папа спустился вниз, чтобы вынуть очередную порцию багажа из нашей Волги. Я смотрела на маму и не знала, что сказать. Быть может, признаться. Но я же сама ни в чем не уверена… Да и как сказать такое маме, которая до сих пор считает тебя ребёнком? Я этого не представляла.

— Все хорошо, — улыбнулась я. — Я просто устала. Эта дорога…

Мама притянула меня к себе и поцеловала в лоб, едва коснувшись губами. От мамы пахло свежестью, чуть уловимо духами и Алтаем, который, видимо, въелся в её кожу.

Я продержалась до вечера. Потом воспользовавшись тем, что родители заняты, выскочила на улицу. Душный летний вечер набросился на меня, словно хотел задушить. Подкатила к горлу тошнота. Или это просто самовнушение? Светка, держи себя в руках.

Я боялась идти в ближайшую аптеку. Села в троллейбус и отъехала на восемь остановок, до конечной. Немного растерялась, высматривая искомое, пытаясь унять дрожь. Пришло время пожинать плоды. Надо быть решительнее. Дошла до аптеки решительно, широко чеканя шаг и пытаясь унять бешеное сердцебиение. Оно, глупое, билось так, словно решается моя судьба. Впрочем, не так ли было?

В аптеке было прохладно и стерильно чисто. Пусто. Слава богу, ни одного посетителя, не знаю, смогла бы я сделать это на публике. Просто произнести несколько слов.

— Здравствуйте, — расплылась в улыбке девушка за прилавком. — Вам нужна моя помощь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Видимо, видела мою нерешительность, мой долбаный страх. Они текли от меня, касаясь каждого, кто вставал на моём пути.

— Мне… нужен…

Я начала фразу и не смогла её продолжить.

— Да? — продолжала улыбаться девушка, не понимая, что сейчас ломается моя жизнь.

— Тест на беременность! — почти выкрикнула я и в испуге прижала пальцы к губам.

В глазах девушки мелькнуло сочувствие. Или мне показалось? Она достала коробочку, пробила, сказала мне цену. Я оплатила, стараясь не смотреть на то, как дрожат мои пальцы. Спрятала покупку в сумку ото всех, от самой себя. Выбежала на улицу прочь от всех, кто мог быть свидетелем моего позора. Заблудилась в хитросплетении незнакомых мне дворов, забилась в угол в пустой беседке на детской площадке и разревелась. Я боялась сделать последний шаг — просто узнать. И не знала, куда нести свой страх. Даже Маринке не могла рассказать, словно её испачкало бы одно только знание. И куда идти? Я не могла даже представить, что несу этот ненавистный тест домой.

Наконец, словно решившись, я встала, привела себя в относительный порядок при помощи зеркальца и влажных салфеток, и, рассекая наступающие сумерки, отправилась к центру города. Вошла в один из ярких, конфеточных торговых центров, поднялась зачем-то на третий этаж. Гремела музыка, её мотив был так навязчив, что засел в моей голове навечно, вспоминаясь потом в самые неподходящие моменты. Вошла в туалет, закрылась в одной из кабинок.

Открыла коробочку, содрав с неё целлофановую обёртку. Достала кусок пластика, такой лёгкий, несерьёзный, но способный разрушить мою жизнь. И сделала это. Просто пописала на него. И положенные минуты сидела, крепко зажмурив глаза, прислонившись спиной к стене кабинки, нисколько не заботясь её чистотой и бесконечно проигрывая в голове тот подхваченный мотивчик. И понимая, что глаза придётся открыть рано или поздно.

Я надеялась на чудо до последнего. Говорила себе, Свет, ты откроешь глаза, увидишь одну полоску, обзовёшь себя дурой и пойдёшь домой. И все равно боялась.

А когда открыла, осознание увиденного упало сверху, придавило, словно плитой бетонной. Размазало, растерло в кровавую кашу. Уничтожило. Полосок было две. Четких, издевательски ярких. Они одним своим видом кричали, что все так, как есть, а никак иначе. Факт.

Я смотрела на тест мучительно долго. Будто могла силой воли заставить одну из полосок исчезнуть. Не вышло. Обе красовались на положенном им месте. Я только сейчас поняла, что съехала вниз по стене и сижу на кафельном полу общественного туалета. Вздрогнула, приходя в себя, отбросила тест, как отравленный. Он упал мимо мусорного ведра, на пол, и все так же смотрел на меня двумя полосками. Но я не прикоснулась бы к нему ни за какие деньги в мире. Пусть лежит. Вышла из кабинки, из ТЦ. Вышла и пошла куда глаза глядят. Домой стыдно. Стыдно и страшно.

То, что было внутри меня, не казалось мне ребёнком, нет. Оно казалось мне клеймом, которое оставил во мне Руслан из ненависти, чтобы теперь-то я точно пала ниже некуда. Туда, откуда не выбраться. Представила, как отреагирует мама. Наверняка сделает вид, что приняла все как есть, попытается поддержать. А сама будет реветь ночами и бояться косых взглядов. А Марина, которой, как и мне, всего восемнадцать, будет ходить на пары, возможно, строить глазки Владу, в то время как я буду медленно разбухать, заполняясь ребёнком и ненавистью.

Отчаяние накатило так резко, что мне пришлось остановиться, вызывая недоумение редких прохожих, и укусить свою руку, пытаясь прийти в чувство, не закричать. Удержать в себе все эти мерзкие слова, что рвались наружу. Да и адресовать их было некому. Во всем виновата сама. И от этого ещё горше. Ноги между тем несли меня не дабы куда, а по знакомому им маршруту. Вскоре справа показался наш универ, за которым тянулись корпуса общежитий. Тут, прямо напротив во дворах, небольшая подвальная забегаловка, где частенько тусили наши ребята. Здесь всегда было чистенько, уютно и относительно недорого. Даже с претензией на шик, со скидкой для студентов. Я спустилась по ступеням, кивнула знакомому охраннику и прошла в зал. Здесь было шумно и многолюдно, но, сколько я не смотрела по сторонам, никого из наших не увидела. Лето, все разъехались. Села возле барной стойки, в самом уголке, не зная, что делать, как быть дальше, куда идти.

В зал вошла очередная шумная компания, я поежилась, понимая, что странно выгляжу на этом празднике жизни. И уже почти решилась возвращаться домой, как на моё предплечье легла рука. Обернулась — Влад. Можно и нужно было обрадоваться, сердце должно забиться сильнее, колени подогнуться, но нет, нет. То, что росло внутри меня, все выжгло. Только страх оставило. Страх перед будущим.

— Привет, — растянул губы в улыбке Влад. — Шикарно выглядишь. Маринку ждёшь?

— Да. Она…не придёт. Не смогла.

— Подсядешь за наш столик? Хорошие ребята. Ваньку ты знаешь.

Я согласилась. Мне некуда было идти, а теперь есть. Прошла через зал, села на выдвинутый Владом стул, улыбнулась, здороваясь. Парень, имя которого я тут же забыла, принёс от бара уставленный бокалами поднос. Один из них Влад протянул мне. В нем плескалась сладкая, чуть терпковатая жидкость. Я выключила мозг и сделала один глоток. Потом второй. И почувствовала, что становится легче. Не потому, что проблема решается. А просто потому, что можно говорить, можно смеяться и не думать о ней хоть некоторое время. Тем более когда на твоём бедре, обтянутом тонкой тканью, лежит рука Влада, а пьяный организм вдруг вспомнил, как он на него реагировал раньше.

Алкоголь дарил иллюзии, обманывал, сладко шептал, что все в порядке. Звал за собой на танцпол, толкал теснее прижаться к мужскому телу. Он сразу напомнил мне, что именно по Владу я убивалась уже целый год, а Руслан? Причем здесь Руслан?

Через час я была уже так пьяна, что мысли с трудом ворочались в голове. И это мне тоже нравилось.

— Может, поедем ко мне? — спросил Влад, склонившись к моему уху.

Я подумала — а ведь это прекрасный повод оттянуть возвращение домой. А терять мне нечего. Все уже растеряла…

— Поехали, — решительно кивнула я и поднялась, слегка покачнувшись.

Влад придержал меня за локоть, я захихикала, найдя забавным то, как заплетаются мои ноги.

Мы вышли на улицу, свежий воздух нисколько меня не отрезвил. Сели в одно из свободных такси, ожидающих клиентов на стоянке. Негромко играла музыка, за окном плыли городские огни, рука Влада лежала на моём колене. Вторая легла на талию, по-хозяйски уверенно. Я замерла, понимая своим пьяным умом, что вот сейчас-то он меня и поцелует. И что я этого совсем не боюсь. Влад, в отличие от Руслана, нисколько меня не пугал. Поэтому я смело потянулась к нему губами. И…разочаровалась. Наш поцелуй был влажным, неловким, пах алкоголем. Совсем не то, что…не думай, Светка, не думай.

Машина остановилась у подъезда, Влад расплатился, и мы вышли. Меня укачало и слегка подташнивало. До меня дошло, что ехать сюда было чертовски глупой затеей, но как донести это до Влада, я не знала.

Он же открыл дверь подъезда и, крепко ухватив за руку, не давая времени на сомнения, увлёк за собой. В кабинке лифта прижался, буквально залепив мой рот поцелуем, лапал тело. Я закрыла глаза и почувствовала, как вращается мир вокруг меня. Подкатывала тошнота. Я испугалась неотвратимости происходящего. Меня пугала даже сама я, почувствовала, что впадаю в панику. Лифт остановился на нужном этаже, мы вошли в квартиру, где уже в тёмной прихожей он набросился на меня, расстёгивая пуговицы рубашки, спускаясь поцелуями по шее к груди. Я застонала. Не от возбуждения. От отчаяния.

— Меня сейчас стошнит, — сказала я, пытаясь его оттолкнуть.

Он что-то невразумительно пробормотал, уткнувшись в расстегнутую на груди рубашку. И тут я испугалась по-настоящему. Интересно, можно ли сказать пьяному и возбужденному мужчине, что я передумала? Пожалуй, придётся выяснять это на своём опыте.

— Я передумала, — старалась, чтобы мой голос звучал как можно тверже, что в данной ситуации было проблематично. — Отпусти меня, пожалуйста, я уйду.

— Что?

Он оторвался от меня, отстранился наконец от моей груди, посмотрел в глаза. Его взгляд был затуманен, вообще, я поняла, что ничего мне в нем не нравится, что я тут делаю? Тошнота подкатывала все сильнее, я начала бояться, что меня вырвет прямо сейчас.

— Я уйду, извини, меня тошнит, мне домой нужно…

— Ты е*нутая, — вдруг сказал он. — Ты думаешь можно приехать бухой, потрясти сиськами и сказать, что передумала?

Я не знала, как можно. Я занималась сексом лишь один раз. И тогда…все было иначе. Влад стоял напротив меня и смотрел с брезгливостью. Да, наверное, я выгляжу жалко. Я заморгала, пытаясь прогнать непрошеные слёзы.

— Пиздец, — Влад оттолкнул меня в сторону, так как я опиралась о дверь спиной, и открыл замок. — Ты и правда ребёнок, пьяный в жопу ребёнок. Вали и не рассчитывай, что я ещё хоть раз на тебя взгляну.

— Спасибо, — поблагодарила я зачем-то.

Вывалилась в подъезд и выдохнула с облегчением, услышав, как дверь за мной закрывается. Сбежала вниз по ступеням, забыв, что можно вызвать лифт. Толкнула невероятно тяжелую подъездную дверь, добежала до ажурного кованого заборчика, ограждающего клумбы, склонилась, содрогнулась, настигнутая резким спазмом подкатывающей рвоты, и позволила алкоголю и желчи меня покинуть.

А когда подняла голову, вытирая губы тыльной стороной ладони, покачиваясь на негнущихся ногах, увидела его. Руслан стоял у машины, припаркованной тут же у подъезда, с ключами в руках и наверняка тоже очень хорошо видел меня, освещённую лампочкой, висящей под козырьком подъезда.

ОН.

Она блевала прямо в клумбу, посаженную Серегиной бабкой. Удивительно, но я узнал её в смутном свете лампочки по одной лишь заднице, обтянутой джинсовой тканью. Мышь. Хренова Мышь. Выпрямилась, увидела меня.

— Место встречи изменить нельзя, — и глупо улыбнулась.

Я посмотрел на неё — волосы растрепаны, рубашка расстегнута до пупка, пьяная. Крепко сжал зубы и кулаки тоже. Хотя что бы я сделал? Ударил её? Три раза ха-ха. Она тем временем шагнула вперёд и явственно покачнулась.

— Пока, — сказала она и помахала мне ручкой.

Сейчас я был так зол на неё, что с удовольствием просто свернул бы ей шею. Я не мог даже себе признаться в полной мере, как меня задело её поведение. Даже не то, что она сбежала, а именно то, как она стояла сейчас, даже не замечая своей расстегнутой рубашки.

— Куда? — спросил я, стараясь держать себя в руках.

Она большая девочка и вправе ломать свою жизнь любым удобным ей способом. Да, стоит повторить это ещё раз сто, ибо желание сломать ей шею не испарилось, стало даже сильнее.

— Домой, — беззаботно отозвалась она, вызывая у меня новый приступ злости.

Я догнал её в два шага, подхватил под талию, перекинул через плечо и понес к машине. Она была такой лёгкой, моё закалённое постоянными тренировками тело даже не замечало её веса. Мышка удивлённо пискнула и обмякла.

— Не смей на меня блевать, — предупредил я, открыл машину, придерживая её ноги одной рукой, усадил её на сиденье и щелкнул ремнем безопасности.

— Эй, ты что? — наконец спросила она.

Я уже сел на своё место, завёл машину. Сжал руль, пытаясь успокоиться, не сорваться.

— Во-первых, ты пьяна, — начал я. — И я не знаю, сколько ты пройдешь ночью в таком состоянии и с сиськами наружу.

Она растерянно перевела взгляд на свою грудь, словно только осознав, что её рубашка распахнута. Стянула края ткани, стиснула их пальцами, замерла, будто пытаясь уменьшиться в размерах.

— А во-вторых? — спросила тихо она.

Мотор машины тихо урчал, я понимал, что надо уезжать, я не могу просидеть в машине с этой пьяной девочкой всю ночь. И уйти не мог, оставить её тоже, а что делать с ней, не имел понятия. И бесился, мой бог, как я бесился.

— А во-вторых, мне слишком дорог мой отец, чтобы позволить ему видеть это.

— Это?

— Тебя. Посмотри на себя.

Я наконец решился и тронулся вперёд. Словно сказав вслух, посчитал причину обоснованной. Она молчала, сидела, чуть раскачиваясь, все так же стискивая руками рубашку. Её молчаливая покорность бесила меня ещё больше осознания того факта, что она была с другим мужчиной. Хотя не могу утверждать точно, я был взбешен настолько, что жалел, что Мышка была одна. Я бы просто убил его, за одно только то, что он посмел трогать этого ребёнка. Я отодвинул в сторону то, что сам ребёнок совершеннолетний, что я сам каких-то три недели назад… Мне хотелось сжать её голову в своих ладонях, заставить признаться, сказать, с кем она была, кто поставил эти метки на её груди. И одновременно боялся, что осознание этой необъяснимой, ненавистной ревности даст ей власть надо мной. Противоречивые желания просто разрывали изнутри, не позволяли принять единственно верное решение.

— Куда мы едем? — наконец спросила она.

— Бабушка на даче. Переночуешь в её квартире. Родителям звонила?

— Час назад. Сказала, что останусь на ночь у Марины.

Прижалась лбом к стеклу и затихла, быть может, уснула. Оставалось буквально два квартала, когда она застонала и начала дергать дверь, пытаясь её открыть.

— Тошнит, меня тошнит.

Проклятье. Я прижался к обочине, притормозил. Она открыла дверь и вывалилась по пояс наружу, удерживаемая ремнем безопасности. Я сидел, охреневал от ситуации, в которую попал, и слушал, как её тошнит. Тошнило её, судя по всему, почти вхолостую, одной лишь желчью.

— Все? — поинтересовался я, когда она села. Протянул ей салфетки. — И, пожалуйста, не закрывай окно, от тебя воняет.

Её лицо сморщилось, будто она хочет заплакать и сдерживается из последних сил. На мгновение мне стало жаль её, но тут я перевёл взгляд на её все ещё расстегнутую рубашку и вскипел по новой. Потянулся к ней, неловкими руками застегивая эти идиотские крошечные пуговицы, которые норовили убежать из отчего-то дрожащих пальцев, стараясь не касаться её груди, не смотреть на неё, я и так помнил, что справа совершенство её нежной кожи портит огромный, отвратительный засос. Она смотрела на меня, не моргая, и, по-моему, пытаясь не дышать.

Наконец её рубашка была застегнута настолько, что если бы бабушкиной соседке приспичило вынести мусор в три часа ночи, то Мышкин вид её шокировал бы не так, как меня полчаса назад.

— Пошли, — сказал я. — Идти сможешь?

Она кивнула, с трудом отстегнула ремень, вышла на улицу, стукнувшись головой о дверь. Я вздохнул. Бешенство ещё бурлило в крови, но сейчас я себя контролировал. Запер машину, подхватил Мышку под руку и потащил в подъезд. Просто уложу её спать и уеду, решил я. Проспится, сама домой вернётся. На ступенях Мышка запнулась, чуть не упала, мне пришлось взять её на руки, причём не через плечо, а, блин, как положено. Я боялся, что её снова вырвет.

— От меня воняет, — вдруг сказала она.

— Я в курсе.

В квартире отвел её в ванну, а пока регулировал воду, она уже стянула рубашку, оставшись в одном лифчике. Теперь я видел засос во всем его великолепии.

— Ты вообще головой думаешь? Ты пьяная в жопу и раздеваешься перед посторонним мужиком.

— Я же тебя знаю. Ты не сделаешь мне ничего плохого.

— Дура.

Если бы она знала, сколько раз за последние недели я мечтал её изнасиловать, а сколько — убить.

Она же потянулась к ширинке. Я велел быть спокойнее сам себе, вышел из ванной, хлопнув дверью, поставил чайник, намереваясь отпоить её горячим сладким чаем. Вода в ванной шумела недолго, скрипнула дверь, прошлепали по коридору босые ноги. Я заварил чай, бухнул в него три ложки сахара и пошёл следом за ней.

Она спала, завернувшись в полотенце, с мокрых волос капала на пол вода, расплывались тёмные пятна на обивке дивана. Все к лучшему, решил я и накрыл её пледом.

Я проснулся, словно от толчка. Почувствовал, что проснулась она. Жарило неунывающее августовское солнце, считающее шторы никудышной преградой, в комнате было совсем светло. Я лежал и слушал, как она встаёт, затем идёт в ванную. Наверняка сбежит, надеясь меня не увидеть. А вот хрен тебе.

Я поднялся, пружинистым бодрым шагом — я-то не пил всю ночь — прошёл на кухню, поставил чайник, налил растворимый кофе в две чашки. Понятия не имею, какой кофе пьёт Мышь, но другого у бабушки все равно нет. А сахар сама насыплет.

Мышка пришла, замялась в дверях. Я кивнул на чашку.

— Пей.

Она послушно села, протянула руки к чашке. Отхлебнула, поморщилась, слишком крепко. Ничего, дорогая, потерпишь. Я молчал, она молчала, и все это было до смешного нелепым. Как двое подростков на первом свидании. Впрочем, это сравнение тоже нелепо. Мышка снова сделала один маленький глоток, в этот раз даже не поморщившись, перевела взгляд в сторону и усмехнулась. Горько так. Я проследил за её взглядом — на полке стояла бабушкина ваза. Та самая. После осторожной склейки половин на ней все равно осталась чуть заметная щербатая полоса. Проклятье. Убрать её надо было, может…до того как Мышка придёт. Внезапно Мышка отодвинула от себя кружку, так резко, что кофе выплеснулся и растекся коричневой лужицей. Я приподнял брови, ожидая слов, которые после такой выходки должны были последовать. И они не замедлили.

— Я беременна, — сказала Мышка.

— От меня? — спросил я.

И захохотал, не в силах сдержать в себе этот смех, и сам себя за это ненавидя, и думая о том, что то, что произошло, наверное, самое изощренное, самое невозможное наказание, которое только можно представить.