Восьмая глава

ОН.

От неё вправду пахло пирогами.

Это было забавно и очень странно. Я некстати вспомнил, что уже очень давно не ел, и желудок протестующе сжался. И давно не танцевал вообще. А с такими аппетитно пахнущими женщинами подавно. Подумал было о колене — да хрен с ним, не развалюсь за один танец.

Мышка потрогала мою шею. Клянусь, специально. А потом ещё раз.

— Ты меня трогаешь? — поинтересовался я.

— Просто ты ерзаешь, — прошипела она чуть слышно.

Смотрела строго вперёд, не поднимая глаз. Музыка набирала обороты, это было до жути странно — танцевать с ней. Скажи мне кто лет пятнадцать назад, не поверил бы.

— Вы просто созданы друг для друга! — завопел танцор, которому не то что яйца, даже живот не мешал.

Мышка споткнулась и наступила на мою ногу. Слон от бога, надо же умудриться при таком смешном весе и в мягких кедах так отдавить несчастную конечность. Кстати, ту же несчастную, жизнью обиженную ногу.

— Ещё один такой финт, и будешь танцевать сама, — предупредил я.

Она предпочла не отвечать. Около минуты мы танцевали молча, затем она — специально! — наступила мне на ногу. Я дёрнул её на себя, совсем чуточку, но она сбилась с шага и наступила мне на вторую ногу. Блядь!

— Так не пойдёт! — проорал толстяк.

Я выпустил Мышкину руку, она отступила от меня на шаг. Глаза блестят, грудь рассержено вздымается. Прекрасно! Ноги отдавили мне, а злится она. Я уже и забыл, что даже Мышь может быть типичной женщиной. Что она вообще женщина. Хотя вру, да. Я рад, что на ней лёгкий кардиган, не будивший во мне никаких абсолютно желаний.

— Вы можете танцевать лучше, — начал толстяк. — Ваши тела созданы друг для друга.

Я как раз отпил воды из бутылки, пользуясь перерывом, но на последних его словах просто поперхнулся и закашлялся. Толстяк похлопал меня по спине, я поблагодарил его, глядя, впрочем, на Мышку. Та глазела на белые носки своих кед, словно ничего интереснее в жизни не видела.

— Вы можете танцевать лучше, — повторил толстяк. — Если бы не пытались стоять друг от друга на расстоянии вытянутых рук. Что это такое?

Я вдруг почувствовал себя словно в школе, пойманным на невыполненном домашнем задании, вынужденный оправдываться. Вот только годы уже не те. Не хотелось оправдываться, но и грубить не хотелось тоже — я помнил, что это Маринкин день. Надо просто станцевать этот танец, как я делаю нелюбимую работу. Перетерпеть.

— Невеста!

Маринка, которая сидела на своём столе ниже травы, тише воды вытянулась в струнку. Толстяк склонился перед ней в изящном пируэте, а потом под ручку потащил к двери.

— Этим двоим нужно уединение. И мы дадим им это.

Марина и слова не успела сказать, как её выставили в коридор.

— Снимайте свою кольчугу, — скомандовал толстяк и ткнул пальцем в её кардиган.

Она развязала поясок и сбросила его. Под ним оказалась лёгкая майка на тонких бретелях. Блядь.

— А вот теперь мы будем танцевать, — сказал толстяк и довольно потер руки.

Заиграла музыка, которая была слишком, слишком чувственной для вальса. Щёки Мышки порозовели, глаза толстяка коварно сверкали, я с тоской покосился на дверь. Чувствовал себя, словно в ловушке.

— Станцуем? — хмыкнула Мышка и сдула с лица упавшую прядь волос.

Шагнула ко мне. Я положил руку на её талию, майка не была особенно целомудренной, я коснулся кожи.

— Теперь ты меня трогаешь, — улыбнулась она.

Сучка, подумал я и дёрнул её на себя. Сейчас я тебе станцую.

— Белиссимо! — воскликнул увлекшийся толстяк. — Больше страсти!

Он был так счастлив, что, казалось, сейчас снова пустится в пляс, но уже вокруг нас. Но смотреть на него не было времени. Я смотрел на Мышку.

— Что ты хочешь доказать? — спросила она, запыхавшись. — Затанцевать меня до смерти?

— Скорее ты в усмерть меня затопчешь, — ответил я, стараясь не сбиться с шага.

Вальс был какой-то неправильный. Куда делся толстяк? Мне стало казаться, что он ушёл химичить с музыкой, надеясь, что мы увлечёмся до такой степени, что устроим ему сеанс бесплатной порнушки. Нет уж, маэстро, наша страсть существует только в вашем воображении.

Тело Мышки было тонким и гибким, послушным. Я был удивлён, но она терпеливо позволила мне вести себя в танце, не пытаясь перетянуть одеяло на себя. И даже почти не наступая на мои ноги. Словно ей и вправду нравилось со мной танцевать. Однако правдой это быть не может, слишком много лет эта фифа презрительно кривила нос при одном моём виде.

— Мне кажется, или это не вальс? — дошло наконец до неё. — Куда ты меня крутишь?

— Молчи, женщина, — ответил я. — Хоккеист — это почти фигурист. Молчи и наслаждайся танцем.

Мои товарищи убили бы меня за эту фразу лет пять назад. Но их сейчас рядом не было, а для меня было делом принципа показать ей, что я в силах станцевать этот долбаный танец. Доказать себе, Маринке в конце концов. Аньке. Зачем? Если бы я мог ответить на этот вопрос.

Музыка вела себя совершенно неприлично и мало того непредсказуемо. Я чувствовал себя героем какой-то американской мелодрамы — спортсмен со сломанной ногой и жизнью должен станцевать и всех нахрен победить. Смотрели мы такое кино с Анькой. Правда, не до конца. Сейчас я испытывал настоятельную потребность подбросить Мышку к потолку, и чтобы она покрутилась вокруг своей оси минимум раз пять. Мышка, похоже, тоже это чувствовала. Тем более сама музыка шептала — видишь, как я нагнетаю? Я готовлю, подвожу вас к пиковому моменту, к этакому оргазму танца. Смотри, какая Мышка лёгкая. Сейчас шаг в сторону, притянуть её к себе. Она послушно подалась вперёд, почти прижалась ко мне, чуть скользнув своей грудью по ткани моей футболки, я остро почувствовал это лёгкое прикосновение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Теперь надо резко выпрямить руку, позволив Мышке продолжить моё движение по инерции. А затем просто подбросить наверх. В моём воображении картинка смотрелась просто превосходно. Я уже представлял, какими глазами будут смотреть на толстячок и Мышка, как на бога танца.

— Не смей! — вдруг вскрикнула Мышка, словно почувствовав, что её ожидает. — Ты меня уронишь!

Поздно. Движение было не остановить. Мышка и правда была лёгкой, как пушинка. В последнюю секунду я понял, что бросать её было бы очень не благоразумно, и решил просто поднять её на вытянутых руках, что и сделал. Мышка словно тоже заигралась, раскинула руки в стороны и засмеялась даже. В ушах бились музыка и кровь, мешая слышать, но я представил, как мне рукоплещет пораженный в самое сердце толстяк.

Все это длилось доли секунды. А потом колено пронзила острая боль, оно подломилось, я подался вперёд, роняя Мышку, стараясь в последней, безумной попытке её удержать, но понимал, что поздно.

Мышка упала с таким грохотом, словно весила тонну.

Упала и осталась лежать. Честное слово, на какой-то момент у меня даже сердце оборвалось. Некстати подумал — достойное завершение нашего двадцатилетнего знакомства. Мышка попадёт в больницу со сломанной шеей, а я в тюрьму за нанесение тяжких телесных повреждений.

Прошло от силы пару секунд, а мне казалось, что они тянутся бесконечно.

И неловко, и страшно. Мышка все не шевелится, все так же бьёт по ушам музыка. Я не выдержал, шагнул, прихрамывая, к музыкальному центру и, не тратя время на множество кнопок, просто выдернул его из розетки. Упала тишина, плотная, идеальная. Я поймал себя на том, что пытаюсь уловить Мышкино дыхание, и разозлился сам на себя. Трагикомедия, блядь.

— Эй, Мышь, ты живая? — произнёс я наконец в тишину.

Подошёл к ней, сел рядом на корточки, не обратив внимание на резь в колене. Она лежала, неловко раскинув руки и ноги, и не шевелилась. Я протянул руку к её шее, пощупать пульс, когда она распахнула глаза.

Большие, цвета пасмурного неба. Светлые, а вокруг тёмный ободок. Неправильные, слишком выразительные для её лица. Я задержал дыхание. Боже, я не чувствовал себя таким идиотом уже давно, хотя неудачником ощущаю регулярно. Смотрел на неё, лежащую у моих ног, такую, блядь, молчащую, — какого хрена вот молчит? — и ждал.

— Я тебя ненавижу, — наконец сказала она.

— Знаю, — вздохнул я с облегчением. — Жить будешь?

— Иди на х*й, — это грубое слово совсем с ней не вязалось, оно было скорее из лексикона Аньки.

И, застонав, села. Я встал рядом с ней и потерялся в своих мыслях и сомнениях. Что делать? Надо ей помочь. Как? Хотя бы руку дать. Она попыталась встать сама, но вскрикнула, она явно что-то себе сломала. Сегодня точно самый лучший день в моей жизни.

Решившись, я склонился и подхватил её на руки. Мышка вскрикнула, видимо, не ожидала, колено скрипнуло, но сейчас оно волновало меня меньше всего.

— Если ты уронишь меня, то я тебя убью, — предупредила Мышка. — Или просто помру тебе назло, и тебя посадят в тюрьму. А ты слишком красивенький, тебе придётся там несладко.

— Спасибо за комплимент, — процедил сквозь зубы я, спускаясь по лестнице и стараясь не обращать внимания на боль в колене.

Спустился на самый первый этаж, когда она дернулась в моих руках, едва не выпав второй раз.

— Сумка! — проверещала она. — Мы забыли мою сумку! Пошли обратно!

Интересно, издевается ли она, подумал я, поднимаясь, а потом спускаясь обратно, уже с Мышкой и сумкой.

Вышел на улицу, в солнечный свет, в люди, можно сказать, и сразу почувствовал, насколько неуместно выгляжу с ней на руках. Казалось, все на меня смотрят. Хотя ни один из тех, кто сейчас мог меня видеть — рабочий в заляпанных краской штанах и с сигаретой во рту, бабка с авоськой, идущая на остановку — не мог даже и догадываться о самом главном. Самом страшном. Держать Мышку было приятно, даже несмотря на боль в колене. Она была такая лёгкая и тёплая, пахла солнцем, и если бы я скосил взгляд вниз, то увидел бы грудь, чисто символически прикрытую тонкой маечкой, чуть сбрызнутое веснушками декольте. Но этого я, разумеется, не делал, ещё не хватало поймать понимающий Мышкин взгляд, которая с одной идиотской ночи десять лет назад, видимо, решила, что обладает властью над моим телом.

— Куда ты тащишь моё бренное тело? — поинтересовалась Мышка.

— В зависимости от степени повреждений. На кладбище, судя по всему, рановато. Значит, в травмпункт. Что болит?

— Нога. Пульсирует.

Моя нога тоже пульсировала. И я ещё помнил, с каким хрустом ломаются кости, ломая заодно и мою жизнь. Мышка жить будет. И танцевать, возможно, тоже. Я вспомнил про танец и застонал. Маринка меня убьет. Медленно и мучительно.

Я усадил Мышку на бетонный поребрик задницей и пошёл к своему мотоциклу.

— Только не говори, что мы на этом поедем, — возмутилась она. — Ты просто решил добить меня до конца? Окончательно и бесповоротно?

— И самоубиться заодно, — ответил я и нахлобучил ей шлем на голову.

Застегивая его, коснулся нежной кожи под подбородком, но мало ли было этих касаний сегодня? Осталось только облобызаться на публике всем на радость в знак нашей вечной дружбы. Хотел было привычно ехать без шлема, но решил не доводить Мышку до истерии.

Подал ей руку, помог устроиться позади себя.

— Держись крепче.

Она вцепилась в мою футболку обеими руками. Я не мог её видеть, но готов был поклясться, что она и глаза зажмурила. Это было так странно — осознавать, насколько я хорошо её знаю.

Я тронулся с парковки медленно, осторожно, буквально почувствовав, как Мышка расслабилась, радуясь, что все не так страшно, как ей казалось. И что-то, что обитало внутри меня вот уже двадцать лет, стало подначивать — давай же, напугай её. Это так просто. И скорость мотоцикла начала расти.

— Руслан, хватит, — проорала Мышка в моё ухо.

И обхватила меня обеими руками. Судорожно, крепко. Прижалась своей грудью к моей спине. Хлестал, не щадя, ветер, а от её прикосновений было так горячо. Мне стало настолько хорошо, что было больно. Больно где-то в самой глубине естества, настолько, что эта боль причиняла наслаждение. Хотелось ехать на этом мотоцикле так долго и быстро, насколько это возможно, наслаждаясь каждой мучительной секундой, а потом просто повернуть в стену.

Это было бы эпично. Какая прекрасная, символичная смерть. Которая скрасила бы наши никчемные скучные жизни. Мышка что-то кричала, но перекричать ветер, бьющий в лицо, и мои шальные мысли она не могла. Но нашла более действенный метод — она меня ущипнула. Не в шутку, а по-настоящему, заставив меня вскрикнуть. Вернула, что говорится, с небес на землю. Здание нашей районной больницы уже выплыло из-за поворота. Я въехал во двор и заглушил движок.

— Идиот! — крикнула Мышка и стукнула меня кулаком по шлему. — Если бы умерли, Маринка бы нас убила!

Ах да, Маринка. Её свадьба — веский довод в пользу того, чтобы жить дальше. Эта милая девушка и впрямь достанет из ада, чтобы умертвить ещё раз.

— Спрыгивай, — велел я Мышке.

— Ага, щас, — скривилась она. — Отращу третью ногу.

Вот же. В трамвпункт мне тоже пришлось вносить её на руках, как в дурацкой мелодраме. А там, в длинном стерильном коридоре, усадить на жёсткий стул в самом конце впечатляющей очереди. Мышка вытянула вперёд пострадавшую ногу и поморщилась от боли.

— Нет, Маринка тебя точно убьет, — удовлетворённо заявила она.

— Надеюсь, ты счастлива, — отозвался я.

Мышка хмыкнула и уткнулась в телефон, я сделал то же самое. Я ненавидел очереди, особенно такие, где впереди тебя десять человек, а позади ни одного. Поневоле чувствуешь себя неудачником.

Через сорок шесть минут я внёс Мышку в кабинет. На руках. А ещё через тридцать вынес. На её ноге белела повязка, растяжение. Минимум неделя. До свадьбы девять дней.

— Может, Маринка не узнает? — осторожно начал я.

— Нужно подумать, — так же осторожно сказала она. — Я пострадавшая сторона. Я выбыла из строя на неделю. Я не могу ходить.

— Не драматизируй, — перебил я. — У тебя всего лишь растяжение.

— Пожалуй, мне нужно позвонить Марине.

Проклятье. Она сидела и невинно хлопала глазами, откровенно меня шантажируя.

— Что тебе нужно?

— Чтобы ты носил и возил меня всю неделю вплоть до снятия повязки. Например, завтра в десять утра я должна работать волонтером. Но бедные детки не дождутся милой тети, ведь злой дядя сломал тете ножку.

И улыбнулась, видимо демонстрируя, насколько она мила.

— Хорошо, — обречённо простонал я. — Я приеду.

ОНА.

Нога болела не так чтобы. Вполне себе терпимо. Я больше испугалась. Летела вниз я наверняка мгновение, но мне казалось, что я падаю с самого Эвереста. Тут я, конечно, Руслану польстила, он высок, но не до такой же степени.

А потом…у него было такое испуганно-потешное лицо, что сказать о том, что больше болит моё уязвленное самолюбие, чем нога или копчик, было бы просто его разочаровать. А мне не то чтобы хотелось его разочаровывать… Мне просто понравился страх в его глазах. Растерянность. Они приятно разнообразили обычный спектр эмоций на его лице: самоуверенность, высокомерие. Поэтому все, что я сделала, просто застонала громче.

Ну, ещё и на х*й его послала. Давно хотелось. Да и заслужил. Не стоит ронять на пол маленьких беззащитных девочек.

А когда он нес меня на руках… Можно было закрыть глаза и представить, что так и должно быть. Что жизнь не полетела к чертям, на маминой кухне не ест пироги мой бывший муж, а самому Руслану я нужна. Когда я чуть подглядывала на него из-под ресниц, видела его подбородок так близко, и чуть заметную пробивавшуюся щетину, родинку на шее — раньше я её и не замечала. И думать о том, что когда- то я была такой смелой, что могла кусать и целовать его кожу. А чтобы воспоминания не лезли, надо было лежать в его руках тише мышки (ха-ха) и не шевелиться.

Но все хорошее заканчивается рано или поздно. Стоило мне только войти во вкус — молодой и красивый мужчина носит меня на руках — как на мою ногу навертели белую повязку и велели приходить через неделю.

И тогда сам чёрт дёрнул меня за язык. Что я наделала вообще? На ручках мужских понравилось? А он? Какого хрена согласился он?

И теперь я ехала за его спиной на мотоцикле. И обхватывала его так крепко, что страшно становилось от своей смелости. Ехала домой на своих условиях. И дурела от собственной глупости.

— Нести до квартиры? — едко поинтересовался Руслан. Я сделала вид, что пытаюсь сама слезть с мотоцикла, и застонала. — Понятно.

Подхватил меня на руки. Когда я увидела, что лифт не работает, едва сдержала улыбку. Руслан меня отвлекал. Очень хорошо отвлекал. Например, от навязчивых мыслей, ждёт ли меня в квартире Антон. А если и ждёт, пусть увидит, что у меня есть 'мужчина'. Тем более историей наших с Русланом отношений я с ним не делилась. Слишком личное.

Руслан остановился у дверей, я нажала на кнопку звонка. Мама открыла так быстро, словно ждала за дверью.

— Здравствуйте, Татьяна Сергеевна, — выдал Руслан, смотря куда-то вниз. Надеюсь, не на моё декольте.

— Здравствуй, Руслан, — отозвалась удивлённо мама.

— Мам, Антон здесь?

— Нет, уехал…

Хоть одна хорошая новость. Мама все так же стояла, растерянно на нас взирая.

— А…Толик? — поинтересовалась я исключительно потому, что боялась появления его мамы в любой момент.

— Я рад, что у тебя такая бурная личная жизнь, — шепнул Руслан в моё ухо. — Но я не очень люблю групповушки, особенно такие, в которых на троих мужчин одна маленькая баба.

И спустил меня на ноги. Достаточно аккуратно.

— До свидания, Татьяна Сергеевна.

Мама открыла рот, потом закрыла снова. Помахала ему рукой, хотя видеть он уже не мог — сбегал по лестнице.

— Завтра в десять! — проорала я ему вслед.

И усмехнулась. До чего же мне нравилось дергать тигра за усы. Так жизнь приобретала хоть какой-то смысл.

— Что случилось? — наконец спросила мама и закрыла за мной дверь.

— Ничего страшного, Руслан просто немного меня покалечил.

— Вы подрались? — воскликнула она, заметив мою ногу.

— Мама, если бы мы подрались…

Я не стала договаривать. Пропрыгала мимо мамы по коридору в свою комнату. Плотно прикрыла дверь — на ней не было замка, а мне, как назло, хотелось забиться куда-то, спрятаться. Упала на постель, нечаянно задев больную ногу. Прижала ладони к лицу. Они все ещё чуть пахли пирогами. Проклятье. В желудке заурчало, голод умеет отодвигать на задний план все остальные проблемы.

— Мам? — крикнула я. — А пирожки ещё остались?

И засмеялась. Глупый смех бурлил пузырьками внутри и не хотел успокаиваться. Смеяться было куда легче, чем плакать. Лучше.

А ночью, смыв с себя этот день и запах, который меня преследовал, затихла, свернувшись калачиком под одеялом. Когда-то давно, именно на этой постели, я лишилась девственности. Именно на ней я провела сотни и сотни ночей, мечтая о чем-то несусветном. Сейчас мне не хотелось даже мечтать. Видимо, вышла из возраста, когда грезы могут скрасить реальную жизнь. Теперь из-за каждой мечты выглядывает, сурово грозя пальчиком, действительность.

Я не понимала, что я делаю. Зачем мне это нужно, как быть дальше. Квартира, в которой я выросла, показалась вдруг до странности чужой. Я не могла найти себе места в ней, несмотря на то, что к моим услугам была отдельная комната. Когда я была замужем и делила жильё с Антоном, я чувствовала себя на своём месте, даже не имея ни единой возможности уединиться.

А тут я чувствовала себя гостем. В этой квартире многие годы была счастлива моя мать, счастлива со своим мужем. И теперь, когда я выросла, понимаю, что это дом их семьи, несмотря на то, что сама когда-то являлась её частью. Сложное чувство, не поддающееся объяснению.

В итоге я весь вечер ловила мамины любопытные взгляды. А мама моя на редкость проницательна. Впрочем, к каким выводам она придёт, если я сама не понимаю, что происходит? Я сидела в кресле, поджав ноги, мама тоже в кресле, соседнем. Бубнил телевизор, я пыталась просматривать новостную ленту вк, но понимала, что мне просто неинтересно. Мама читала книгу и очень редко перелистывала страницы. Тоже думала.

В конце концов я сдалась и ушла к себе. И теперь уже третий час мучаюсь, пытаясь уснуть. Не вспоминать, как здорово сидеть позади Руслана, имея повод обнять его крепко-крепко, и самое страшное — ловить от этого кайф. Я уже стала бояться своих будущих снов.

К счастью, обошлось вовсе без них. Просто я выключилась в определённый момент, а когда открыла глаза, было уже утро. Привычно отпустила ноги на пол, поморщилась от лёгкой боли, охватившей лодыжку. Я всего-то ехала к трём многодетным семьям, но так тщательно я не накладывала макияж уже давно. Долго думала, что надеть. Разброс вариантов — от коротких шортов до вечернего платья. Но в итоге надела привычные джинсы и футболку. И замерла на кухне, стараясь не смотреть поочередно на часы, телефон и в окно.

— Может, пирожок? — улыбнулась мама.

— Нет, спасибо, — передернулась я. — Хватит с меня пирожков.

Поерзала на стуле, в очередной раз сверилась с часами.

— Прошло всего тридцать секунд, — подсказала мама.

Наконец с улицы раздался звук клаксона. Я открыла окно и перегнулась через подоконник.

— Спускайся, — крикнул Руслан.

— Ты меня покалечил, — напомнила я.

Руслан негромко — я не разобрала слов — выругался и вышел из машины. Как всегда слишком хорош, даже обидно становится — не должны быть такими красивыми мужики. Посмотрел на часы, потом, задрав голову наверх, на меня. Я ослепительно улыбнулась, он скривился, словно лимона отведал.

— Света, — покачала головой мама. — Что-то мне подсказывает, что ты можешь спуститься самостоятельно.

— Не порть мне удовольствие, мама, — попросила я и попрыгала к двери.

— Ты бы с Антоном сначала разобралась, — попыталась вернуть меня на землю она.

Но где Антон, а где я? И пусть я сейчас в очередной раз издеваюсь над своей жизнью, но боже, как это весело. Хуже не станет. А даже если и станет…У меня нет сил, чтобы отказаться от этой игры сейчас.

Интересно, когда же ему надоест? Я лениво размышляла на эту тему и пыталась не плавиться от жары. Из-за своего глупого упрямства, а ещё, конечно, из-за того, что Руслан был весьма высокомерен на вид, мы ехали не в его машине с кондиционером, а на папиной Волге. Именно я на этом настояла, прямо рогами уперлась.

Руслан смотрел на меня с жалостью, как на дурочку. Но в его памяти ещё свеж был мой распростертый на полу образ, а в окно выглядывала любопытная мама, так что он сломался и сидел сейчас в пыльном салоне Волги вместе со мной. Ха-ха.

Машину так трясло, что моя нога разболелась по-настоящему, но я усиленно делала вид, что все прекрасно, я всем довольна и вообще жизнь удалась. Поэтому на каждый взгляд Руслана я сверкала улыбкой.

— Приехали, — сказал Руслан и притормозил у длинного многоэтажного дома, почти полностью скрывающего солнечный свет. Китайская стена, да и только. — Вытряхивайся.

Открыл скрипнувшую дверь, вышел на улицу и выругался.

— Что? — поинтересовалась я.

— Дерьмо, — простонал он. — Собачье.

— Прежде чем взять меня на руки, пожалуйста, оботри ботинок получше.

Руслан посмотрел на меня так, что я почувствовала навязчивое желание бежать прочь, забыв про больную ногу. Я даже поерзала на сидении, пытаясь убедить себя, что ничего мне не будет и убивать меня никто не собирается. Если только мечтает. Я открыла свою дверь, впуская свежий, относительно свежий, если учитывать чистоту двора, воздух. Руслан с остервенением очищал подошву ботинка о траву. Потом отобрал у меня бутылку воды и полил из неё.

— Извини, средств для дезинфекции я с собой не захватила, — покачала головой я. — Не впадай в маразм, ты сам собакодержатель.

Руслан открыл рот, видимо, намереваясь ответить, но не успел. Подоспела моя команда из троих человек, двоих из которых я видела впервые. Молодой лохматый парень, студенточка в очках с огромным рюкзаком, и фифа в коротеньком платьице и на каблучищах. Видимо, будет внушать оптимизм многодетным отцам всем своим видом. Руслан довольно оскалился, скользнув взглядом по ножкам девицы, я закатила глаза.

— Вика, — представилась фифа Руслану, я-то с ней познакомиться уже успела. — Я очень рада, что вы решились пойти с нами, несмотря на ваше бедственное финансовое положение, — многозначительно посмотрела на Волгу.

Я, признаться, тоже разозлилась, но когда увидела, как сжимает зубы Руслан, то довольно улыбнулась. Один этот день будет стоить десятка моих мучительных лет, которые длились вплоть до того, как я Руслана трахнула. Потом…наши отношения изменились.

— Идемте? — хлопнула в ладони Вика, и меня опять взяли на руки.

Вся троица уставилась на нас, все, кто был во дворе, тоже. А и пофиг. Сегодня это моя лошадь, и я на ней езжу. Завидуйте. Я сделала вид, что всегда передвигаюсь таким образом.

— Он так меня обожает, — развела я руками. — Я просто не могу отказать ему в такой малости.

И погладила его по голове. Мой носильщик буквально проскрипел зубами.

— Главное, чтобы ты была счастлива, дорогая, — улыбнулся он, а я вцепилась в его футболку на случай, если он решит снова меня уронить.

— Я счастлива даже просто дышать с тобой одним воздухом, — начала я, но Вика вежливо покашляла, напоминая, что мы собрались здесь не в красноречии упражняться.

Мы поднялись наверх, в квартиру, и окунулись в сумасшедший дом. В мир пеленок и штанишек, сушившихся в коридоре на длинных верёвках, детских обиженных и сердитых криков, запаха подгорелой каши.

Вика поморщилась брезгливо. Я подумала: а зачем ты тогда это делаешь? Тоже обещала небесам? Меня аккуратно поставили на пол. Я, похрамывая, прошла по коридору мимо девочки лет восьми, которая открыла нам дверь, и теперь, смотря с молчаливым вопросом во взоре, шагнула на кухню и выключила газ под кастрюлькой с дымящей кашей.

А когда повернулась, на меня смотрела три ребёнка сразу.

— Привет, — помахала я рукой.

А через пять минут решила, что теперь можно не печалиться по поводу того, что у меня не будет детей. Зато я не буду забывать расчесываться, умываться и есть, как эти измученные мамы.

Это было непросто. Все мы смущались — Вика фальшиво улыбалась, студенты молчали, Руслан делал вид, что его дело малое, лишь меня носить. Поэтому за всех отдувалась я. И дарила подарки, и говорила с детьми, и пыталась не плакать, когда один из детей на бегу врезался в мою больную ногу. Я с тоской вспоминала Толика, который теперь казался таким милым.

К тому времени, как мы подъехали к третьему дому, студенты и Вика испарились. Мы сидели в машине, от испарины футболка прилипла к моей спине, и Руслан выглядел так угрюмо, что мне было почти его жалко. Почти.

— Ну что, пойдём? — спросила я, и кивнула на последнюю многоэтажку.

Дверь в очередной раз за сегодня скрипнула. Меня снова подхватили на руки, а я подумала, что начинаю привыкать. К хорошему быстро привыкают. Подумалось, что уже скоро вечер, скоро Руслан доставит домой и меня, и мою машину, а потом уедет. И этот день закончится, а позвонить ему завтра я не решусь. Да и не было у меня его номера телефона. Никогда. Вот потеха. И останется лишь приятным воспоминанием в череде приключившегося со мной дерьма. Побыла принцеской, и будет.

У дверей, обитых дермантином, мы остановились, я нажала на кнопку звонка, он отдался такой звонкой трелью, что её было прекрасно слышно в коридоре. Следом не менее заливистый детский плач.

— Бедные соседи, — негромко сказал Руслан.

Ребёнок за дверью закричал ещё громче. Нет, это просто кричали два ребёнка разом. Мне стало неловко, словно весь день я только и делаю, что лезу в чужую жизнь. В жизнь, в которую меня никто не приглашал, только дурацкое обязательство данное небесам в нелепый момент и держит меня тут сейчас. Подумала, можно прямо сейчас развернуться и уйти, хромая, в закат. Но за дверью прозвучали шаги, заскрежетал в замке ключ и перед нами предстала молодая женщина со стандартной мамской прической — все волосы перехвачены резинкой в небрежный пучок на затылке. На её руках было сразу два младенца. И оба плакали.

— О божечки, — растерялась я.

Один из младенцев вдруг замолчал, увидел мои сережки, которые, по-видимому, его заинтересовали, и так резко подался вперёд, что чуть не выпал из маминых рук. Я охнула и дёрнулась, перехватывая ребёнка. Чуть не заработала инсульт, а мама даже не моргнула. Ребёнок так и остался в моих руках. Я помедлила мгновение и сунула его в руки Руслана. О, как жаль, что у меня не было камеры, чтобы запечатлеть растерянность на его лице в этот момент. Малыш в крепких, смуглых мужских руках смотрелся так гармонично, что я залюбовалась мгновение, но тут же выгнала ненужные мысли из головы. Не думать. Нельзя.

— Волонтеры? Ах да, я и забыла, — сказала мама и пошла вперёд. Я, прихрамывая, и Руслан с младенцем следом. — Ничего не успеваю, простите.

Я села на краешек дивана, Руслан с мстительным видом всучил мне младенца обратно и ушёл за волонтерскими подарками. Ребёнок ерзал, пускал слюни и самым невероятным образом умилял. Дико, но я чувствовала себя так, словно готова украсть это маленькое, грязненькое и толстенькое существо. Впрочем, возможно это желание излечится детским плачем.

— Больше всего мне не помешали бы руки. Ах, выросла бы у меня дополнительная пара рук, — улыбнулась женщина. — Меня Таня зовут. Будете чай?

От чая я отказалась. Сидела с ребёнком, смотрела, как ловко и быстро руки Тани гладят целую гору детских вещичек. Преимущественно розовых.

— Это девочки, — улыбнулась Таня. — Близняшки.

Дверь снова открылась, вошёл Руслан, внося пакеты с детскими смесями, памперсами и игрушками. Я сидела, понимая, что сейчас ребёнка, которому я понравилась настолько, что тот уснул в моих руках, сжимая крошечными пальчиками ткань моей футболки, придётся отдать и грустила. Руслан мялся в дверях и не знал, куда себя девать. И вдруг заинтересовался.

— Клюшка? — спросил он.

И правда, к углу была небрежно прислонена хоккейная клюшка. Я бы и не заметила.

— Да, мой старший сын, Славик, он занимался хоккеем…

— И это не ваше дело!

Из прихожей в гостиную шагнул мальчик лет десяти. Та девочка, что ещё не спала, бросила игрушку, которую грызла, и потянулась с криком к брату. Но он смотрел на нас.

— Мы не бедные! — крикнул Славик. — У нас папа умер! Это другое! И ходить к нам не нужно!

— Славик, — возмутилась его мама.

Мне снова стало неловко. Мальчик же подошёл ко мне и забрал у меня малышку. Так осторожно, что она даже не проснулась. Мне сразу стало холодно и одиноко, я вдвойне почувствовала свою неуместность здесь.

Я встала, торопливо прощаясь. Пошла к дверям, а Руслан все стоял, переводя взгляд с клюшки на мальчика.

— Пойдём, — одернула его я. — Твоя клюшка осталась дома, не обирай мальчика.

Мы снова попрощались, неловко, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Вышли в подъезд, с облегчением услышали, как за нами запирается дверь.

— Теперь твоя совесть чиста? — спросил Руслан, вызывая лифт. — Ты какие грехи замаливала своими поступками? Какие ошибки?

— За свои грехи и ошибки я сама отвечу, — бросила я и шагнула вперёд, пытаясь войти в кабинку первой.

В результате запнулась и ударилась больной ногой, не сумев сдержать стона. То, что я все же вошла первой, было слабым утешением.

— Дура, — бросил Руслан.

Подхватил меня и перекинул через плечо самым неблаговидным образом, головой вниз, задницей наверх.

— Эй, мы так не договаривались! — воскликнула я.

— Мне надоело.

И все. Надоело ему.

— Будешь ерзать, разожму руки, свалишься вниз головой.

Отчего-то я ему поверила. Понравилось ему меня ронять. Как мешок вынес меня на улицу, потом сгрузил на сидение Волги. Обошёл машину, сел, тронулся вперёд, так дергая рычаг коробки передач, что я побоялась, что тот оторвется. Он был зол. Что его так задело? Клюшка? Вид ребёнка в моих руках? Да нет, бред, быть такого не может.

— За все свои ошибки я плачу сама, — вновь упрямо повторила я.

За окном мелькал готовившийся зацвести весенний город. Знакомые дома, улицы, которые когда-то были моим домом, а теперь я никак не могла вспомнить, как это, чувствовать себя на месте здесь. И вдруг Руслан повернул за гаражный кооператив, который тянулся здесь на добрую версту, любимое место наших детских игр. Гаражей осталось уже мало, их сносили, дав место уже для двух ипотечных многоэтажек. Но здесь, за ржавыми железными ракушками, заросшими вокруг кустами ещё не раскрывшей свои цветки сирени, было так тихо, словно цивилизация в лице нашего города ещё не добралась до этого уголка. Я испугалась. Самую малость.

— Эй, ты что? — осторожно, почти шепотом спросила я. — Если тебе надоело, так ничего страшного, я пешком до дома дойду, хрен с ней, с ногой.

— Нам нужно поговорить, — спокойно сказал Руслан.

И вот сейчас я испугалась по-настоящему. Я не хотела разговоров. Ни тогда, ни сейчас. Они пугали меня своей неотвратимостью, серьезностью. Слова, которые могли вырваться из его рта, казались камнями, в меня летящими. Я дернулась, желая открыть дверь и выйти, а он перехватил мою руку. Столько его прикосновений ощутила сегодня, а именно сейчас испугалась. Знакомо обожгло. Хотелось проверить, не пошла ли пузырями кожа.

— Света, — сказал он.

От того, что он произнёс моё имя, накатила неизбежность. Не хочу, не буду. Истерика забилась, забурлила, требуя выхода наружу. Я дернула руку, пытаясь её высвободить, закричала, забилась.

— Я просто хочу расставить все точки.

— Не хочу! — крикнула я.

— Снова убежишь на десять лет?

— Это ты убежал!

Разговора адекватного не получалось. Максимум, на который мы способны, — ворох обвинений, от которых не будет никакого толка. Стоит ли пытаться?

— Ненавижу тебя, — снова выкрикнула я и попыталась высвободить свою руку из его захвата.

Бесполезно. А он ещё и потянул меня на себя, ближе и ближе. Можно было бы закрыть глаза, но толку, если я знаю, что он так близко, что смотрит на меня? Не поможет, самообманом от реальности не убежать.

— Чего ты хочешь? — спросила я. — Я знаю способ, который спасает от тебя на следующие десять лет. Ну давай трахнемся? Трахнемся и разбежимся, ты этого хочешь?

— Дура, — вдруг сказал он. — Какая же ты дура.

А я смотрела в его глаза, словно кролик на удава. Маленькое, загипнотизированное мясо. Зачем его глаза такие тёмные? Ни одной мысли за ними не угадать, ни единой. Я перевела взгляд на его губы, которые были так катастрофически близко, и успела подумать — и правда, чего ты хотела-то, Свет, когда ходила по краю? — прежде чем он перехватил свободной рукой мой подбородок, притянул к себе и поцеловал.

Поцеловал так, словно ещё минута — и буду просто съеденной им. Эпическая смерть, получше многих. Это была последняя моя разумная мысль, прежде чем рука моя взметнулась, касаясь наконец его кожи так, как весь день хотелось, открыто, не таясь.

Его губы, язык, руки, которые все так же меня крепко держали, словно я могу сбежать. Глупости, ну куда я сейчас сбегу, как? Все это возвращало меня назад, туда, забрасывало в прошлое на десяток лет, а ума не прибавилось, все на те же грабли, на те же самые! Мозгами я понимала, что надо просто оторваться от него, насиловать он меня не будет, просто уйти, выйти из машины. А на деле лишь жалась к нему все ближе и себя ненавидела и его.