Десятая глава

Больше всего на свете сейчас мне хотелось совершить ошибку. Я чётко понимала, что все это: наш поцелуй, сирень идиотская вокруг, руки его на мне — ошибка. Но, боже мой, как же сладко!!! И хочется ошибаться, расшибая себе лоб о грабли, не думая о будущем.

Вот странно, сколько поцелуев было в моей жизни? Наверное, уже тысячи…от осознания этого факта и смешно, и грустно. Но единственный, тот самый, запомнившийся, с Русланом, на маминой кухне…и ещё один, с ним же, воспоминания о котором душу рвут.

Руслан отстранился. Я открыла глаза, посмотрела на него. Встретила его пытливый взгляд. И поняла, что рано или поздно надо взрослеть. Каким бы оно, это взросление, не было. Только вот знать бы, как это проделать. Столько лет казалась себе взрослой и умной тетей — и на тебе. Опять там же, где была.

Руслан молчал, и я молчала, и это молчание выводило из себя. Кто-то из нас должен уже открыть рот, и отнюдь не для поцелуев. Вспомнив о нем, я перевела взгляд на его губы. Абсурд, но мне до сих пор не верится, что этого мужчину можно целовать. Что он такой же простой смертный, как и я. И что трахает каких-то баб, ту же Аньку…поднялась мутная волна ревности. Ненужной, лишней ревности. Нельзя ревновать чужого мужчину. Зато это чувство отрезвляет. Вот меня сейчас отрезвило.

— Нет, — сказала я. — Не нужно. Это все мы с тобой уже проходили.

Его глаза потемнели. Хотя куда темнее-то? Я не стала слушать слова, которые могли сорваться с губ, которые я совсем недавно целовала без какого-либо стыда, и вышла из машины.

Выругалась. До остановки здесь порядком, и пешком через развороченный стройкой пустырь не пройти. Ничего, выдюжу. И прихрамывая пошла вдоль ряда старых гаражей, многие из которых не использовали уже много лет и буквально вросли в землю. Нога, боли в которой я старательно симулировала весь день, заболела по-настоящему. Вдобавок, я буквально спиной ощущала взгляд Руслана, и радости это не прибавляло.

Сзади зафырчал двигатель Волги, зашуршала под колесами рассыпанная галька.

— Садись, — попросил Руслан из нагнавшей меня машины.

Я упрямо зашагала дальше, бог знает что пытаясь доказать. Наверное, то, что я правда законченная дура. Меня называли так трое мужчин, не могли же они все ошибаться.

— Я сейчас уеду. И знаешь, сколько тебе отсюда придётся выбираться?

Я сдалась и села обратно, жалея, что не хлопнуть дверью во всю силу. Толку-то, если машина папина. Мы ехали и молчали, словно не было ничего каких-то пять минут назад. Поцелуи? Да вы что. Я жалела, что не могу услышать мыслей, которые бродят в голове, и одновременно боялась, что если я их узнаю, то мне придется покончить жизнь самоубийством. Из машины я вышла, не ожидая помощи и понимая, что она вряд ли будет. Ушла, не прощаясь, не оборачиваясь.

Он вышел из Волги, я слышала. Скрипнула уже успевшая вынести мне мозг воительская дверь. Вот сейчас запрыгнет в свой пыльный джип и уедет. А я так и не скажу ничего. Просто не найду слов. Все, что я могла сказать, уже сказала. Но, видимо, этих слов было катастрофически мало.

Я остановилась под козырьком подъезда. Слов нет, а сказать хочется. Так хочется, что горит, выжигая изнутри. Доказать что-то, отмыться?

— Я сполна за все ответила, — громко и чётко сказала я, зная, что он меня слышит. — Я отвечаю за каждую хренову ошибку, которую совершила. Не тебе меня судить.

Я не услышала ответа, хотя и не ждала его. Спряталась в прохладе подъезда, мечтая так же спрятаться от своих мыслей, мечтая о том, чтобы мамы не было дома, чтобы хоть чуток желанного одиночества хлебнуть.

До свадьбы осталось лишь восемь дней. А потом можно будет забыть про Руслана навечно, если конечно в светлую голову моей подруги не придёт мысль сделать нас крестными.

Подумала о беременности Марины, о маленьком и наверняка уже счастливом — а как иначе? — ребенке, вспомнила ту, свою первую беременность, к которой так неохотно возвращалась мыслями. И снова, в который раз, в тысячный, миллионный, просто велела себе не думать.

Мамы не было дома, я стояла под душем и пыталась прогнать тоску, которая навалилась. Одно хорошо, глупые, никому не нужные обязательства выполнены. Я завернулась в полотенце, вновь неосознанно жалея об уединении личной квартиры, вытянулась на прохладных простынях своей девичьей постели. Отмотала назад. В те мгновения, когда касалась своими губами его губ. Странное свойство имел Руслан — стоило ему меня коснуться, как я махом забывала о том, что от него надо бежать. Глупая, наивная, никому не нужная. Хотя, мама…я улыбнулась. Хорошо, что есть мама. Пискнул совершенно мною забытый телефон.

«Вкусные были пирожки».

Антон. Я уже успела забыть о нем. Целый день на руках другого мужчины, и вот результат — тот который много лет делил с тобой постель, просто вылетел из головы. Впрочем, к сожалению, ненадолго. Видимо, нужно снова на ручки. Лечу старые душевные раны, параллельно зарабатываю новые.

«Я рада, что тебе понравилось».

Зачем я ему отвечаю? Ахах, если бы я знала ответ на этот вопрос. Все, больше не буду ему писать. Никогда. Вот возьму себя в руки и не буду.

«Я люблю тебя».

Я так привыкла отвечать на эти слова я тебя тоже, что чуть не отправила ответное СМС. Удержалась в последний момент. И подумала, а люблю ли? Страдаю определённо. Лишённая всех ориентиров, всей своей привычной жизни? Но люблю ли… Однако обратно в свою жизнь, к своему мужчине хотелось так, что на то, чтобы этого не сделать, уходили все силы. Телефон снова приглашающе мурлыкнул.

«Прости меня. А если не сможешь, давай просто поговорим. Один раз. Я приеду скоро, ты дождись только. Можешь не отвечать».

Больше всего в людях я ненавидела позднее раскаяние. Оно полосовало ножом по нервам, вызывало кучу сожалений, ненужных соблазнов, миллион 'если бы'.

Если бы да кабы. Если бы дедушка был бабушкой, не к месту вспомнила я глупую прибаутку, и усмехнулась. Я ненавидела не Руслана. Не Антона даже. Я ненавидела себя за то, что коллекционирую ошибки.

Я подумала о том, что скоро Антон приедет. Наверняка приедет, вновь. Снова будет пить чай на маминой кухне, потому что она не сможет ему отказать, улыбаться мне глазами поверх кружки, о, он умел, когда-то этот его шальной взгляд мне голову кружил. А я буду прятаться по соседним дворам, пить пиво и общаться с Колей.

Какие у вас планы на ближайшие дни? Спиться, если повезёт, то летально. Выдать замуж подругу. Станцевать с самым красивым мужчиной, который мне встречался. Который ненавидит меня так, как никто другой. Улыбаться маме и подруге, делая вид, что все нормально. Улыбаться — Надо!!! — бывшему мужу и сказать ему, что у меня появился любовник. Как говорится, ложь во благо. И ещё попробовать захотеть жить.

А может, и правда завести любовника?

Любовники на дороге не валялись. Те мужчины, что встречались мне, возможно, и являлись прекрасными представителями своего пола, но они были чужими для женщины, привыкшей быть замужем. Безмужняя Светка в самой глубине души, самую чуточку все ещё считала себя принадлежащей Антону. Сама бесилась, а отучиться никак.

А один раз, один крошечный экскурс в прошлое, один поцелуй с другим мужчиной, он не считается. Об этом никто узнаёт. Если, конечно, Руслан не расскажет. Ха-ха.

Я сидела в кафе и ждала Аньку. Нудно долгий рабочий день закончился, ожидание нет. Анька, как и я, ни капли не менялась. Правда я была просто дурочкой, а она дурочкой очень красивой. Известие о том, что Анька сошлась с Русланом тогда, несколько лет назад, я восприняла удивительно болезненно, учитывая то, что и сама была тогда замужем. Словно мне думалось, что он всегда будет одинок. Одинок и свободен.

Стыла уже вторая, наполовину выпитая чашка чая, когда колокольчики, подвешенные над дверью, зазвенели, и в зал вошла Аня. Привычно огляделась, выискивая взглядом самых интересных мужчин, заметно скисла, таковых не обнаружив, и направилась к моему столику, покачивая бедрами. Честное слово, даже я загляделась. Актриса погорелого театра.

— Привет, — сказала она и бухнулась на стул.

Стул угрожающе скрипнул, и я подумала, что он тоже отметил, что Анькина задница несколько потяжелела. Я злорадно улыбнулась, Анька напряглась.

— Привет.

Я подозвала официанта, пора уже заказывать третий чай, а потом идти домой, булькая как пол-литровка водки. Анька смотрела в меню с таким видом, словно в жизни ничего увлекательнее не читала. Впрочем, о чем я? Чтобы Анька и читала? Я эту девицу миллион лет знаю и ни разу с книжкой не видела. Наконец она решилась, судя по горькому вздоху, не без сложной душевной борьбы.

— Это и это, — ткнула она пальцем в картинки с пышными и наверняка полными калорий пирожными. — Воду. Кофе без сахара.

— Кофе без сахара вряд ли спасёт твою задницу, если жрать столько.

Анька посмотрела на меня, словно на дитя бестолковое. На мгновение я даже себя им почувствовала. Отхлебнула из стакана воды, который принесли сразу же.

— А Руслану нравится, — пожала плечами она. И улыбнулась.

Причём сказала именно «нравится», а не нравилось. Ревность колючкой заерзала в глубине груди. Нелепое, но такое уже привычное чувство. Но уж кого, а эту девицу о моих чувствах оповещать не стоит. Ей в чужих ранах ковырять только удовольствие.

— Я думаю, она ему нравилась килограмм этак семь назад, — ответила я. И сама же подумала, зачем я её провоцирую?

Тем более Анька бросалась в ответ на провокации, как бык на красную тряпку. А может, даже резвее.

— Ты знаешь, почему расстались? — чуть подалась вперёд она, наклонилась, вывалив вперед грудь. А грудь и правда была хороша. Обидно. — Я сама от него ушла. Тебе стоило видеть его тогда, и ты перестала бы пускать на него слюнки. Пьяный, обросший бородой, хромой. Он с палкой ходил, ты в курсе? Как дедушка. Пил, чуть ли не плакал, посуду бил. А ты где была? Даже на похороны отца явиться не соизволила. Не мышь ты, Светка. Крыса.

Я могла бы ей сказать, что, когда умирал отец, пыталась спасти ребёнка в своей утробе. В итоге потеряла и отца, и ребёнка. Но Анька энергетический вампир. И знатная сплетница. Кормить её своими бедами я не хотела.

— Понятно, — я в три глотка допила чай и отставила чашку. — А теперь он сбрил бороду, выкинул палку, начал зарабатывать денежки — и блудная девица вернулась? Только хрен тебе обломится.

Анька открыла рот, намереваясь что-то ответить, я немного зависла, залюбовавшись тем, как бурно вздымается её грудь, и вдруг рассмеялась.

— Хватит, — сказала я, — делить ничейного мужика. Бери свою долю речей для выкупа. Надеюсь, выучить сможешь?

Аня фыркнула, так же быстро успокоившись, как завелась. Зашуршала бумажками, читала она забавно, чуть шевеля губами, как старательный первоклассник.

— Я буду лучшей подружкой на свадьбе, — она поднялась. — И подружкой вообще. Пока ты теряла годы жизни в столице, я здесь основательно укрепилась, поверь. И на Руслана тоже можешь не претендовать.

— Удачи! — крикнула я ей вслед.

А потом подумала и придвинула к себе только принесенные пирожные. Может, и правда путь к сердцу мужчин лежит через огромную задницу.

Пирожные осели в моём организме, надеюсь, там, где и хотелось, выпилась ещё одна чашка чая, а мыслей ноль. На Аньку обижаться не получалось, ну хрен с ней, подумаешь, проведу выкуп сама. Я буду говорить, а она трясти в такт сиськами. И все будет прекрасно. Угодим и теткам Марины, и друзьям Сереги. Тетки меня любили всегда, им отчего-то казалось, что я хорошая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вышла из кафе. Прожила день. А потом ещё один. Свадьба, которая казалась определенной вехой в моей жизни, становилась все ближе. Покупка платья для меня была назначена на завтрашний день. Я должна была совершить её вместе с Маринкой и, надеюсь, без Ани. Родственников, конечно, не выбирают, но на них моей подруге очень не повезло.

Цветочные почки на деревьях набухли так, что, казалось, вот-вот распустятся, не дожидаясь свадьбы. Каждое утро я наливала кофе, и подходила к окну, и ревниво оглядывала их — не расцвели ли? Но они смиренно и терпеливо дожидались оговоренной даты.

Мама ушла ни свет ни заря, её жизнь, несмотря на пенсию, оказалась очень насыщенной, я ей даже немножко завидовала. Сегодня был праздничный день, выходной, и мне занять себя было нечем. Жизнь, которой я жила первые два десятилетия своей жизни, теперь упрямо казалась чужой, и стабилизироваться никак не получалось. Я почитала книгу, потерзала телефон. Затем отложила его в сторону — в виртуальном мире тоже не происходило ровным счётом ничего.

Меня охватило дурное предчувствие. Совершенно внезапное, если не считать, конечно, предвестником мою сломавшуюся жизнь. Я распахнула окно и вывалилась по пояс наружу. Далеко, где-то за окраиной города, закипали тучи. Чёрные, тяжелые, массивные. Наверняка быть первой в этом году грозе. Природа, аккомпанируя моему тревожному ожиданию, тоже затаилась.

Хотя что могло случиться в моей жизни? Все, что могло, уже случилось. Если только Антон приедет и будет ползать на коленях, умоляя вернуться меня назад. Очень заманчивая мысль. Можно было бы снова жить полной жизнью, чувствуя себя на своём месте и не терзаясь по поводу своей никчемности.

Я почти угадала. Антон и правда приехал. Причём судьба решила не откладывать его появление на потом. И машина Антона явилась моим очам прямо сразу, когда я рассматривала небо и думала о своих перспективах. Правда, потом все пошло несколько иначе. Настолько, что я не сумела бы предугадать, наверное, ни за что. И это несмотря на то, что на скудость фантазии я никогда не жаловалась.

Мой бывший муж вышел из машины, поднял голову, высматривая меня. Нашёл глазами, улыбнулся. Я скривилась в ответной улыбке, гадая, чего теперь-то ждать. Он достал с заднего сиденья огромный букет цветов в хрустящей обертке и решительно пошёл к подъезду. Я вздохнула и пошла открывать дверь, ибо перекрикиваться через неё, разнося отзвуки ссоры на радость соседям.

Открыла и осталась стоять в дверях, выжидая. Антон тоже поднимался по лестнице, наша семейная, так сказать, привычка. Из-за угла показался сначала букет, потом и сам Антон.

— Привет, — поздоровалась я, принимая букет.

Антон чуть склонился и едва ощутимо поцеловал меня в щеку. Лёгкое прикосновение губ, до боли знакомый аромат лосьона после бритья. Кольнуло сожаление, потом боль от потери. Но следом за ними шли воспоминания и обиды, вытесняя все остальное.

— Привет, — ответил он. — Татьяна Сергеевна дома? Я торт принёс, а то вдруг вы здесь без пирожков.

— Есть пирожки, — кивнула я. — А Татьяны Сергеевны нет. Проходи.

Я посторонилась, пропуская его в прихожую. Снова дохнуло знакомым запахом, я даже шаг назад неосознанно сделала. Подальше от соблазна. Поставила чайник, чашки достала, пирожки пресловутые. Антон на пирожки покосился, но один все же взял, не забыв улыбнуться.

— Если бы ты стряпала пирожки, как твоя мама, — зачем-то начал он, но я перебила:

— Тогда бы ты не трахнул ту сисястую девицу?

Антон поморщился и не ответил. Я заварила чай, затем налила ему, подумав, что само по себе это неторопливо действо тоже возвращает в прошлое. Подтолкнула ему блюдо с пирогами, пусть жрёт, если уж так нравится. Покосилась в окно — тучи сгустились ещё сильнее, грозя вот-вот разлиться дождём. Подумала, где там мама? Успеет ли до дождя? Вмешается ли в грядущий мне разговор? Хотя учитывая её позицию, вряд ли.

— Что ты хотел?

— Ты знаешь.

Разговор вновь получался дурацкий. Я заскучала, вновь посмотрела в окно. Где-то вдалеке прогремел гром. Майская гроза во всем её великолепии.

— Я сам не знал, насколько от тебя зависим. Ты всегда была рядом, и это было словно само самой разумеющимся. А ты…наверное, просто вросла в меня за эти годы.

Он помешал чай, забыв положить сахар. Я сложила руки на коленях, замерла, ожидая того, что он скажет, предчувствуя, что это будет нечто. И я не ошиблась.

— Мне тяжело от мысли, что ты больше не моя. Ещё сложнее понимать, что рано или поздно у тебя будет другой мужчина. Меня передергивает просто, до зубовного скрежета.

Я подумала о том, что, быть может, тогда он поймёт, каково видеть своего человека в объятиях другого. А быть может, уже понимает. Только поздно, как всегда, слишком поздно. А Антон продолжил выворачивать мне душу словами.

— Я понял, — сказал он, словно прочитав мои мысли, — что ты ощутила тогда… И да, наверное, поздно. Но тебе было тяжелее, несравненно, ты же видела…Прости, я не хотел. Просто слов подобрать не могу. Но вдруг подумал, что, если я пройду через это, через все круги ада, тебе будет легче меня простить.

— О чем ты? — заинтересовалась я.

— Измени мне. Один лишь только раз. Сделай мне больно. Сделай нас квитами. И возвращайся. Я не могу…не смейся, пожалуйста!

Но я не могла сдержаться и хохотала не в силах остановиться, наверное, как Руслан тогда, на известие о моей беременности. Смеялась, не в силах перевести дух, чувствуя, как от смеха текут слёзы. Лицо Антона обиженно вытянулось, вызывая у меня новый приступ хохота.

ОН.

Где-то далеко прогремел гром. Несолидно совсем, чуть слышно. Однако Бублик забеспокоился, заворчал, попытался шмыгнуть за кресло. Нет, я и сам был бы рад просто принять горизонтальное положение и провести часов десять, глядя в потолок, но осознание того, что в этом случае мой зверь нальет в коридоре лужу, не воодушевляло. Поэтому сейчас я пытался вытолкать на улицу толстенькое, очень упрямое и боявшееся грозы животное.

— Мы только пописаем и обратно, — пообещал я. — Я тебе мороженое куплю.

Пес вздохнул и пошёл к лифту, волоча за собой поводок. Дождь ещё не начался, но навалилась липкая духота, а сами тучи закипали у самого горизонта. Бублик, который торопливо топал к пустырю, боязливо на них косился — успеем ли? Я оглядывал горизонт — боялся Аньки. Она просто решила водвориться обратно в мою жизнь и постель, проявляя при этом завидное упорство.

Бублик заскочил за ближайший же кустик и собрался было бежать домой. Но меня мучило неясное предчувствие, томительное ожидание, виновницей которых, наверное, была гроза. Домой не хотелось. Словно, если пойду сейчас и закроюсь за дверями своей квартиры, пропущу нечто важное. Что — неизвестно. Непонятно самому мне. Но надеюсь, не очередное появление Аньки в платье, едва прикрывающем задницу. Я пересёк пустырь и пошёл к парку. В парке не происходило ровным счётом ничего интересного — молодые мамы с колясками, смотрящие на тучи с такой же паникой во взгляде, как и мой пес, редкие собачники. Обычная обыденная скука, явно не стоящая того, чтобы я стаптывал ноги, вместо того, чтобы с комфортом смотреть в потолок.

Подумал о Мышке. Бестолковой, бесполезной, упрямой и такой въевшейся в память Мышке. Но вряд ли судьба готовила нам очередную встречу именно в нашем парке. Тоже… слишком просто. Да и сколько уже было этих встреч? Скорее бы уже прошла свадьба, не позволяющая моей жизни войти в привычное русло. Вспомнил про Мышку, руки вспомнили вес её тела. Лёгкая, как пушинка. Но такая осязаемая, настоящая. Такая, что хотелось потрогать, как ребёнку яркую игрушку. Да только в эти игры я уже играл, и ничего хорошего не вышло.

— Куда идём? — спросил я Бублика.

Жажда действия все еще не покинула. Пес посмотрел на клубящиеся в стороне тучи, вздохнул и потрусил в сторону дворца спорта, по давно знакомому ему маршруту. Отчего бы не произойти судьбоносной встрече именно здесь? Всяко лучше проводить время, мучаясь от зависти при мыслях о бывших товарищах, чем нарезать круги по Мышкиному двору и пялиться в её окна так, словно не прошло десяти лет.

Встреча произошла. Тогда я ещё не думал, насколько она может повлиять на мою жизнь. Я просто встретил мальчика. Внимания я поначалу на него не обратил. Сел на лавку, думая о том, как, наверное, жалко выгляжу на чудном празднике жизни. От остановки в сторону тренировочного стадиона шла группа ребят. Молодые, крепкие, все будущее впереди. Я взял себя в руки и заставил проглотить горький ком зависти. И тогда понял, что пропал Бублик. Обычно это создание всегда было рядом. А когда исчезало, я начинал понимать, насколько привязан к этому кому шерсти с вечно грустными глазами. Насколько зависим от него, своего единственного компаньона.

— Пес! — позвал я.

Поднялся со скамьи, огляделся. Этот сквер перед зданием был засажен совсем недавно. Деревья ещё не разрослись в полную силу, и видимость была отличная. Собаки не было. Я обошел по кругу фонтан, ещё молчащий. В фонтане, на самом дне плескалась вода, оставшаяся от последнего дождя. В ней уныло плавал одинокий конфетный фантик. Минутка паники, лёгкой, но, наверное, понятной мамашам, которые вдруг теряют из поля зрения своё дитя, — и собака нашлась. Она поедала мороженое, укрывшись от меня за каменным бортом фонтана. Мороженым его угостил мальчик. Ничем не примечательный, на улицах тысячи таких же. Но присмотревшись к нему, я понял, что вот именно этого мальчика я видел. И даже знаю, как его зовут. И видел, причём в первый раз, именно тут и с клюшкой. Сейчас клюшки у Славика, а это, несомненно, он, не было. Было только мороженое, и то доедал Бублик.

Мальчик смотрел то на стремительно исчезающее мороженое, то на здание дворца спорта. И то, и то у него выходило донельзя тоскливо. Атмосферная вообще получилась картинка: тучи эти чёрные, пустой фонтан, грустный мальчик, пес у его ног, немного испуганный пропажей питомца я. На мгновение мне даже показалось, что эта встреча произошла не зря, но я одёрнул сам себя. Глупости лезут в голову от тоски и собственной никчемности.

— Пес! — позвал я Бублика.

Бублик оторвал голову от угощения, глянул на меня мельком и вернулся к мороженому, разве что есть стал быстрее, предвидя скорое расставание с нечаянным десертом. Мальчик посмотрел на меня тоже. Видимо, узнал, насупился сердито.

— А, это снова вы, — сказал он вместо приветствия.

Хотя кто сказал, что он вообще должен со мной здороваться? Я ему вроде как и совсем никто. Я кивнул, подтверждая, что да, я и есть, именно я и никто иной.

— Опять памперсы принесли?

— Нет, — я развел руками. — Я с собакой гуляю.

Мальчик посмотрела на пса, уже расправившегося с мороженым с явным сожалением. Будто тот ему нравился куда больше, когда был теоретически бесхозным животным. А в качестве моего питомца всю свою прелесть растерял. Потом перевёл взгляд на виднеющиеся под куполом катки. И столько в этом взгляде было знакомой мне звериной тоски, что у меня внезапно засосало под ложечкой. Мне показалось вдруг, что не Серёга, не Вовка, с которыми я пять лет играл в одной команде, ни Маринка даже, несмотря на всю её доброту и отзывчивость, ни тем более Мышка не смогут меня понять так, как этот мальчик. Маленький совсем такой мальчик. Который наверняка прожил на пару десятков лет меньше, чем я.

— Ты на тренировку?

Мальчик, хотя почему я его так называю про себя, зная его имя? Славик снова посмотрел на меня, и теперь его взгляд кололся сотней иголок. Ребёнок — кактус. Я проглотил ком, чувствуя, что ступил на запретную территорию, по себе это знаю. До сих пор не могу ни с кем обсуждать свой уход из спорта. Эх, знать бы ещё, что за беда ребёнка гложет. Вряд ли она настолько же глобальная и необратимая, как моя.

— Нет, — сказал Славик. Наклонился, касаясь в лёгкой ласке короткой шерстки мопса, и встал. — Я не тренируюсь. И сюда хожу просто так. Потому что парк хороший. И не носите больше к нам свои памперсы, мы и без вас проживем. А если принесёте, то я выброшу.

И пошёл прочь, ссутулившись. Я оглядел 'хороший парк'. С его пустым фонтаном и пыльными аллеями, усаженными аскетично обрезанными короткими деревцами. Знавал я парки и получше. Хотя бы тот, что недалеко от дома Мышки, да и моего тоже. Тот, в котором в детстве носились, где ели высотой до неба, а в раскидистых кленах, в самой чащобе, можно строить штабики. Вот это парк. А это…так, занять пустой пятак земли, не уставленный машинами. А мальчика сюда гонит та же беда, что и меня. Горечь, с толикой зависти и обиды. Кому знать, как не мне.

Мальчик уходил прочь, а я все стоял, не зная, что мне делать. Нагнать его? Окликнуть? Позволить уйти? Но что сказать ему? Что я старше его на целую жизнь, но чувствую его беду как свою? Что не все так страшно, что случается с нами в одиннадцать лет? Хотя что бы я сказал тогда, в свои одиннадцать, когда папа, мой кумир, самый справедливый человек в мире вдруг сказал, что он уходит от нас? Что будет продолжать любить меня и оставаться моим отцом, но жить будет с этой вот белобрысой мышью? Сомневаюсь, что я сказал бы спасибо в ответ на любой совет. Каждый сам сбивает лоб о личные грабли, даже в детстве. И кого-то жизнь учит, а кого-то нет. Меня, например.

В общем, я позволил мальчику уйти, не стал кричать вдогонку советов, которые остались бы отвергнутыми. Мальчик ушёл, а чувство, неприятно скребущее изнутри, осталось. Недосказанности какой-то. Словно мог что-то сделать, а не сделал. Но я посмотрел на небо, которое щетинилось всей своей тёмной массой, на Бублика, поджавшего трусливо хвост на очередной раскат грома, и в сотый, наверное, раз решил, что утро вечера мудренее. Я же знаю, где Славик живёт. Я мог бы помочь ему, если он, конечно, примет мою помощь, маленький мальчик — ёжик. Помогать другим всегда значительно легче и проще, чем самому себе.

Когда мы с Бубликом вошли в квартиру, на пыльный асфальт уже падали первые капли дождя. Летели они мелкой, несерьёзной моросью, в которую даже не верилось, если судить по гнету, которым небо давило на землю. Казалось, небеса вот-вот разверзнутся, а пока все смотрели на редкие капли, затаившись в ожидании. В квартире казалось невыносимо душно. Бублик засопел вытянувшись на своей лежанке, я смотрел в окно и ждал. Наверное, как и все, дождя с большой буквы, который хлынул бы и смыл нахрен все, включая грехи, запреты и старые обиды.

В конце концов, тягостное ожидание наскучило, я взял ключи от машины и вышел из квартиры. Бублик, напуганный громом, сделал вид, что моего ухода не заметил, напрашиваться со мной не стал. Дождь хлынул сразу, как только я сел в машину. Он не начался, он просто упал, одной сплошной стеной воды. Дворники едва справлялись, я не спешил трогаться со двора, пережидая самый мощный, первый удар стихии. Когда струи воды начали истончаться, поехал бог знает куда. Главное, вперёд, главное, не стоять на месте и не думать всякую хрень. Например, не думать о том, успел тот мальчик, которого я даже и не знаю толком, дойти до дома до того, как начался ливень, и о том, что же сейчас делает Мышка. О Мышке вообще думать не хотелось, но тем не менее вспоминалось постоянно, как назло.

Город был умыт начисто. Из приоткрытого окна несло свежестью, запахом дождя, лёгким ознобом, от которого меня защищал салон автомобиля. Прохожих и почти всех автомобилистов тоже словно смыло. Но я настолько привык чувствовать себя одиноким, что эта пустота меня даже устраивала. Она дарила покой. Однако первый же прохожий, встретившийся мне на пустом проспекте, показал, что мой покой лишь иллюзии. Самообман. Возле автобусной остановки, голосуя, стояла Мышка. Правда, сейчас она была больше похожа на мокрую курицу. Я чертыхнулся. Наш город слишком мал для нас двоих, нам тесен один на двоих район. Проклятье.

Я проехал мимо. Честно проехал. А потом подумал, что если сейчас не остановлюсь, то все равно буду думать о ней весь вечер. Думать и беситься от этого. Мне нужно было срочно вылечиться от Мышки. А лучше самой Мыши с этим лечением никто не справится. Мне нужно только увидеть, вспомнить, какая она. Эгоистичная маленькая сучка. И все само пройдёт. Успокоив и даже похвалив себя за правильные умозаключения, я сдал назад. Испугался, что кто-то её уже подобрал, не увидев на прежнем месте, и тут же рассердился на себя за этот страх. Но Мышка была на месте. Просто шагнула за козырёк, пытаясь спрятаться от сырой прохлады.

Я коротко посигналил, толкнул пассажирскую дверь. Мышка вскинула взгляд, увидела меня и вздохнула, почти так же обречённо, как Славик. Меня это даже рассмешило отчего-то. У меня талант окружать себя неудачниками. Видимо, оттого, что подобное притягивает подобное.

— Ты, — констатировала факт Мышка.

Но в машину залезла, плюхнулась на сиденье и съежилась, чуть не свернулась калачиком. Видимо, замерзла. Ещё бы, насквозь мокрая. Хотя ей уже не привыкать.

— Держи, — я бросил ей толстовку, которая ездила на заднем сидении моей машины уже, наверное, пару месяцев. — Накинь.

Мышка посмотрела на меня пытливо, ожидая подвоха. Никакого подвоха не было, не объяснять же ей, что я надеюсь вылечиться, сломавшись об её глупость и эгоизм. Много чести.

Она стянула через голову насквозь мокрый свитер, оставшись в одной лишь маечке. Каюсь, я потянулся взглядом к ней, это произошло само по себе. Она была без лифчика. Мне казалось, что я могу даже разглядеть контуры сосков под тонкой тканью. Предплечья, руки были покрыты мурашками, я подумал, что на ощупь Мышь, наверное, просто отвратительно ледяная. Сзади посигналил, сгоняя с остановочной площадки неповоротливый автобус, я вернулся на грешную землю. То есть перестал я соски или мне показалось. Мышка утонула в огромной толстовке и обхватила себя руками, отогреваясь.

Я вдруг остро осознал, что вот она, Мышь, снова сидит со мной рядом, запертая в салоне автомобиля, едет куда-то, не спрашивая даже куда. Мне казалось, что я даже слышу её дыхание.

— Куда тебя отвезти? — спросил я, вспомнив, что она голосовала.

Мышка не ответила, отвернулась к окну. Подула на него, затем нарисовала на запотевшем стекле кривую рожицу. Я пожал плечами и поехал туда же, куда и ехал. То есть никуда, просто вперёд. Даже музыку включать не стал, отчего-то с молчащей Мышкой было комфортно.

— Я вдруг поняла, — внезапно сказала она. — Что стараюсь жить просто потому, что если я умру, то маме будет плохо. Забавно, да?

Я не ответил. Хотя бы потому, что сам понял, что живу отчасти по этой причине. Потому что у мамы я один, больше никого. А она ещё и внуков ждёт… Обнажаться перед Мышкой, выплескивать на неё свои комплексы не хотелось.

— Скучно жить, — продолжила моя спутница. — Скучно. Неинтересно. Бессмысленно.

И снова отвернулась к окну. Я даже немного растерялся — что мне с ней делать? На мгновение пожалел, что поддался импульсу и остановился. Вот ломай теперь голову, как быть. Куда девать нечаянно свалившееся 'счастье'?

— А знаешь, — повернулась снова Мышка, глянула на меня своими глазищами, которые казались отражением пасмурного, нависшего над нами неба. — А давай напьемся?

И снова посмотрела, даже чуть виновато. Улыбнулась едва, самыми кончиками губ. А я подумал, что сегодня просто идеальный день для того, чтобы напиться. И выпить вдруг захотелось, так же остро, как тогда, когда моя жизнь навернулась медным тазом. Так же, и одновременно иначе, само желание отчего-то не казалось грязным, порочным.

— А давай, — сказал я. — Давай напьемся.

Проехал по проспекту к зданию университета, здесь, напротив, во дворах была неплохая забегаловка, где я точно не встречу никого из знакомых. Мышка увидела вывеску и словно лицом посерела, а потом захохотала. Я затосковал, предчувствуя очередную бабскую истерику, снова пожалел о своём опрометчивом решении. Но она взяла себя в руки, знакомо вздернула подбородок, вышла из машины, такая нелепая в моей огромной толстовке.