Глава 8

Почему так обычно случается в жизни, что сразу за хорошим следует плохое? Почему человек не может быть вечно счастлив? И почему полоса хорошего гораздо уже полосы плохого? Наверное, это для того, «чтобы жизнь малиной не казалась», как говорится в русской пословице. Наверное, все хорошее быстро приедается. Мария попала в самую точку. Только слова «очень скоро» нужно было заменить на «мгновенно». Засыпая абсолютно счастливой, я проснулась человеком, который, казалось, познал все горе мира. Анфиса и правда стала очень изобретательна. В этот раз она предприняла атаку на мою психику, да еще какую атаку. Я находилась в небольшом помещении, едва освещаемом тусклым дневным светом, пробивающимся через маленькое окошко в стене, заделанное решеткой с толстыми прутьями. Вместе со светом в помещение проникал и морозный воздух. Комнатка была настолько тесной и грязной, что больше напоминала тюремную камеру. Усиливала сходство еще и низкая дверь, без замков внутри с небольшим открывающимся окошечком. Повсюду царила сырость, и на морозе влага замерзала, образовывая наледь на стенах. Вонь стояла такая сильная, какой не бывает в общественном туалете, который убирают не чаще раза в год. Я находилась тут не одна. Из угла камеры до меня доносились приглушенные рыдания, прерываемые надрывным кашлем. Судя по всему, это была женщина. Она сидела в углу прямо на грязном и ледяном полу, подтянув колени к себе и уткнув в них голову. Ее длинные спутанные рыжие волосы полностью закрывали лицо, мешая рассмотреть его. Одета она была в некогда белую, а сейчас изрядно грязную длинную рубашку. Сверху было накинуто плотное платье неопределенного цвета, перепоясанное широкой лентой в талии, с длинной юбкой с разрезами по бокам, из которых выглядывал подол рубашки. Роль верхней одежды выполняла темно-серая прямоугольная шаль, сложенная вдвое, накинутая на плечи и скрепленная на груди булавкой. На ногах, которые она старательно поджимала под себя, ежась от холода, я заметила туфли из толстой кожи, больше похожие на лыжные ботинки. Вся ее одежда показалась мне очень грязной и порванной в некоторых местах. Женщина всячески старалась приглушить рыдания, которые вырывались помимо ее воли. Получалось это у нее плохо, плач и кашель буквально душили ее. Первым моим желанием было спросить, что она тут делает и почему плачет. Но я не смогла произнести ни слова. Как ни пыталась сдвинуться с места, но и это тоже не получилось. Я находилась в углу, откуда отлично проглядывалась вся камера. Какая-то сила заставляла меня смотреть на эту женщину. Кто-то приоткрыл маленькое смотровое окошко. От этого звука женщина вскрикнула и еще сильнее вжалась в угол, затравлено глядя на дверь, которая тем временем начала со скрипом отворяться. В образовавшийся проем ввалился толстый дядька с красным щекастым лицом и лысым черепом. Странное дело, я абсолютно не чувствовала холода, а только догадывалась о нем по пару, валившему изо рта пленницы и обледенелым стенам, но, зато, я очень хорошо улавливала запахи. И сейчас меня чуть не вырвало от вони – смеси грязи и пота вперемешку с перегаром и запахом чеснока изо рта надзирателя. То, что это был именно надзиратель, я догадалась по огромной связке ключей, выглядывавшей из-под его массивного живота. – Ну что, потаскуха, повеселимся напоследок? – противно хихикая, сказал он, – А то, вряд ли ты еще вернешься сюда. Мы будем скучать. Женщина продолжала молча сидеть в углу, затравленно глядя на него. Я рассмотрела ее лицо. Достаточно молода и довольно симпатична. У нее был вздернутый носик, от чего верхняя губа приподнималась, обнажая белые зубы. Голубые глаза покраснели от слез, и в них плескалась вселенская мука. – Ты что, язык проглотила? – вновь заговорил мужик, приближаясь к бедняге и грубо хватая за волосы. Она слабо вскрикнула, а он еще сильнее потянул ее за волосы, заставляя встать на ноги. Затем силой поволок ее к выходу, все так же за волосы. Во мне все переворачивалось от невозможности вступиться за женщину и от необходимости все это видеть. То, что меня никто не замечал, я уже давно поняла, но я-то видела все. Несмотря на то, что говорил он на незнакомом мне языке, похожем на испанский, понимала я каждое сказанное слово. Мне казалось, что смотрю дешевый спектакль с не очень хорошей актерской игрой. Я пыталась убедить себя, что это всего лишь сон, и сейчас я проснусь. – Прошу вас, не надо, – слабо причитала женщина, – не делайте больше этого. – А чего? Разве тебе не приятно? – пошло ухмылялся он. – Ты еще не знаешь, что такое настоящие неприятности. Вот сегодня тебе на самом деле придется туго. Так хоть сделай доброе дело напоследок, обласкай двух одиноких красавцев. От мысли, зародившейся в голове, мои волосы зашевелились от ужаса, и по телу прошла противная дрожь. Я не хочу, не буду на это смотреть! В следующий момент я оказалась в кромешной темноте и, когда вновь смогла что-то видеть, поняла, что нахожусь уже в другой комнате, где было намного светлее, окно, с такой же толстой решеткой на нем, было гораздо больше и пропускало много света. Эта комната казалась ненамного более меблированная, чем первая. Посередине большой стол, весь усыпанный крошками. Рядом с двумя пустыми кружками на нем стояла пузатая бутыль с мутной жидкостью на дне. На грязном блюде лежали остатки какой-то пищи. Здесь удушливо пахло спиртным. На скамье, которая находилась вдоль стены комнаты, сидел здоровый детина с тупым выражением на лице и мутными от пьянки глазами. Он непрерывно икал и нетерпеливо елозил по лавке, теребя одной рукой мошонку. Весь его вид внушал отвращение. Отворилась дверь, и толстый надзиратель втащил в комнату уже знакомую мне девушку. От страха та еле передвигала ноги, ее глаза были неестественно большими, и губы судорожно вздрагивали от едва сдерживаемых рыданий. – Ну что, Диего! Повеселимся напоследок? – обратился толстяк к здоровенному детине, пошло ухмыльнувшись. Того как ветром сдуло с лавки. Он подскочил к женщине, сгреб ее в охапку, повернув к себе спиной, схватил за грудь и начал сильно ее мять. При этом, выражение его лица стало еще глупее, исказившись идиотской улыбкой. Я все прекрасно видела, не имея возможности отвернуться или закрыть глаза. Женщина кривилась от боли, едва сдерживая крик. Руки здоровяка грубо мяли ее грудь, периодически вытягивая ее вперед. Мне стало совсем плохо. К горлу подкатила тошнота. – Тише, Диего. Сегодня делаем все по-быстрому, – вцепился толстяк в рукав великана, пытаясь оттащить того от жертвы. Он едва доставал тому до плеча. Ему пришлось практически повиснуть на нем, чтобы оттащить от женщины. – Я первый, а то после тебя неинтересно, все равно что с трупом. С недовольным видом здоровяк убрал руки с истерзанной груди и подтолкнул женщину к столу. Сдвинув бутылку и кружки, он опрокинул несчастную на стол лицом вниз и придавил своей огромной лапищей. – Давай так договоримся, красавица, – бормотал толстяк, копошась в своих штанах, – сегодня ты полежишь тихо, и дяди не сделают тебе больно. Женщина, казалось, ничего не соображала, молча глотая слезы и дико вращая глазами. – Вот и умничка, – сказал он, задирая ей юбки и устраиваясь сзади. – Диего, убери свои лапы, она будет паинькой. Перед моими глазами пошли фиолетовые круги. Я отказывалась становиться свидетелем того, что должно было произойти. Я видела белые ягодицы, покрытые большими кровоподтеками. Среди них были и совсем свежие – бордовые и уже застарелые – темно-синие. На подоле рубашки я заметила несколько капель крови. Господи, сколько же раз с ней проделывали эти мерзости. Тем временем толстяк очень быстро сделал свое дело и откатился в сторону, заправляя в штаны свой детородный орган. Наступила очередь здоровяка. От нетерпения тот аж приплясывал на месте и глухо постанывал. Его рука проделывала характерные ритмичные движения в области паха. Женщина вскрикнула, как от резкой боли, а детина, не обращая на нее внимания начал свой дикий танец с такой неимоверной силой, что стол раскачивался и трещал, того и гляди развалится. Женщина дергалась в такт его движениям, все время вскрикивая от боли. Ее глаза были совершенно безумными. Слезы текли не прекращаясь, оставляя светлые бороздки на грязных щеках. Здоровяку мало было насиловать несчастную, он еще и с силой бил ее по ягодицам, чередуя шлепки со щипками. Я поняла природу синяков. На месте его щипков сразу же образовывались кровоподтеки. Я почти физически ощущала боль этой женщины, а он все продолжал и продолжал, казалось, конца этому не будет. Из его груди вырывалось хриплое дыхание вперемешку с рычанием. Наконец, он весь обмяк и навалился на несчастную всей своей тушей. – Все, Диего, давай слезай с нее, – пропищал толстяк тонким от возбуждения голосом, – если я ее сейчас не приведу, они лишат меня вечерней порции эля. Отпусти ее, – с этими словами он оттолкнул здоровяка и стащил женщину со стола. Она безвольно повалилась на пол, ноги отказывались ее держать. Толстяк несколько раз ударил несчастную по лицу, пока та не поднялась на дрожащие ноги. – Прощай, красавица, нам будет тебя не хватать, – произнес он с искренним сожалением в голосе, – здесь все больше сумасшедшие старухи бывают. Такие, как ты – редкость. Пойдем, провожу тебя. И опять – смена декораций. Эта комната оказалась намного больше и чище двух первых. В большой печи ярко пылал огонь. Здесь было много света, вдоль каждой из стен тянулся ряд окон, под которыми находились факелы, в данный момент не зажженные, на улице стоял день. Комната была причудливо обставлена. Из всей нормальной мебели только длинный стол, за которым сидели четыре человека. Трое из них – мужчины в длинных темных одеяниях. Похожи на священников, пронеслась у меня мысль. На груди у каждого висело по массивному кресту, за который они периодически хватались руками. Четвертый ничем особенным не выделялся. Перед ним были разложены бумаги, в которых он что-то внимательно вычитывал. В комнате было еще двое – тощий мужчина, сидящий на стуле с безучастным видом и обнимающий свой саквояж, и коренастый тип в штанах и безрукавке, возящийся с веревками, которых тут было великое множество. Он что-то мастерил из них. Сказать по правде, в комнате находилось еще много каких сооружений, природа которых я не понимала. В основном деревянные конструкции разной величины и конфигурации. Среди всего прочего было еще что-то, отдалено напоминающее большой стол с поднимающейся средней частью. Посередине комнаты находился массивный стул с наручниками на подлокотниках и передних ножках. Стул был деревянный, а сидение железным. Я заметила еще стул поменьше, все его сидение было утыкано мелкими шипами. В комнате очень противно пахло – немытыми телами и еще чем-то знакомым приторно-сладко-кислым. Я никак не могла вспомнить природу этого запаха, но он неприятно ударял свербил нос. Страшная догадка закралась в душу. Но я ее старательно отметала. Не может быть! Не может быть, чтобы я стала свидетелем того, о чем думаю. Открылась массивная дверь, и уже знакомый мне толстяк вволок рыжую женщину, сцену насилия над которой я только что видела. Она еле стояла на ногах и дрожала всем телом. Толстяк передал ее в руки коренастого мужчины и с поклоном удалился. Женщина находилась на грани безумия. Казалось, она плохо соображает, что с ней происходит. За длинным столом произошло какое-то шевеление. Из троих священников встал тот, что сидел посередине. Его наряд выглядел побогаче двух остальных. Я поняла, что он тут главный. Он откашлялся, подбоченился и начал говорить. Обращаясь к женщине: – Мы, божьей милостью святая инквизиция, – тут мои мысли сразу упорядочились, и то, что раньше было только предположением, сразу стало страшной действительностью. Я сразу связала все воедино – и язык, похожий на испанский, и длинные одежды священников. Это были инквизиторы испанские или португальские. Я когда-то читала о таких. Они отличались особым зверством. Мне стало совсем дурно, когда я поняла, что за предметы наполняют комнату. Да и не комната это была вовсе, а пыточная инквизиции. Я даже вспомнила, как называлось то большое кресло, которое сейчас видела – «ведьмино кресло». Это устройство, широко применявшееся не только во времена инквизиции, но и концлагерях, было устроено очень просто – деревянное кресло, чье сиденье утыкано острыми шипами. Человека привязывали к этому креслу и он пытался удерживать себя на расстоянии от шипов, пока у него хватало сил. Затем он падал и в его ягодицы вонзались острые иглы. Боль заставляла его вновь приподниматься лишь затем, чтобы потом снова упасть. У более изощренных моделей шипами были усажены еще и подлокотники и часть кресла, прилегавшая к ногам, так что если узник пытался приподняться над сиденьем, в его тело вонзались шипы подлокотников и ножек кресла, как бы он ни старался, ему это не удавалось. Боже мой, я вспомнила картинки, которые иллюстрировали применение этого приспособления, и мороз пробежал по коже. Я отказываюсь смотреть на это! Я этого не вынесу! Инквизитор, тем временем, продолжал: – Внимательно изучив материалы дела, возбужденного против тебя Изабелла Кастилье, по донесению твоей соседки Хулии Эстебанье, хотели бы услышать от тебя чистосердечное признание. Готова ли ты дать его? До женщины с трудом доходил смысл сказанного. Она стояла, пошатываясь, вытаращив глаза на священника, и беззвучно шевелила посиневшими губами. Тот, кто находился рядом с ней, а это был палач, как я теперь догадалась, ткнул ее локтем в ребро, от чего она чуть не упала. – Сознайся, лучше, – в пол голоса велел он, – тебе же легче будет. Не играй со святой церковью. – Я невиновна, – почти прошептала женщина, – я ни в чем не виновна, – крупные слезы закапали у нее из глаз. Главный инквизитор подал едва заметный сигнал палачу, и тот начал срывать одежды с женщины, пока она не осталась совсем нагая, пытаясь, как может, прикрыться руками. – Осмотри внимательно тело ведьмы, нет ли у нее ведовской печати, – велел инквизитор палачу. Я вспомнила, что за ведьмовскую печать сходило любая родинка или пятнышко на коже. Наличие такой отметины считалось железным доказательством виновности. Палач принялся шарить по телу женщины глазами и руками, заглядывая во все потаенные места. Она уже рыдала во весь голос. Находя какую-нибудь родинку, он громко сообщал об этом. Тот, что сидел рядом с тремя священниками, быстро записывал все на желтоватом листе бумаги. Я думала, что эта унизительная процедура никогда не закончится. Взгляды священников, горящие крайним возбуждением, были прикованы к жертве. Один из них нервно облизывал пересохшие губы, посасывая при этом нижнюю. Они сейчас были похожи на похотливых кобелей перед сучкой, у которой течка. Не могу передать, как противно было за ними наблюдать. Наконец осмотр подошел к концу, и его результаты были тщательно запротоколированы. Женщину никто и не подумал одеть. Она, как была голая, так и стояла на обозрении шестерых мужчин. – Найдены неопровержимые доказательства того, что ты ведьма. Сам дьявол оставил на тебе свои отметины, – при этом инквизитор набожно перекрестился и прикоснулся к библии, которая лежала перед ним на столе, – Предлагаю еще раз тебе покаяться в совершенных грехах. Твоя соседка утверждает, что ты сделала так, что ее куры перестали нестись. А в прошлом году, говорит она, у ее коровы резко сократились удои. А еще ты пыталась соблазнить ее мужа. Что ты можешь сказать по этому поводу? – Помилуйте, ваше святейшество, – рыдая, взмолилась женщина, – я не виновна. Это все ее выдумки. Главный инквизитор обращался к женщине, не повышая голоса, не подвергая оскорблениям. Палач, тем временем, призывал ее к покаянию, смирению, благоразумию, примирению с церковью, обещая взамен всепрощение и вечное спасение. Женщина, как заведенная, просила о пощаде, не сознаваясь в приписываемых ей грехах. – Ну что ж, – картинно тяжело вздохнул инквизитор, – вижу, что ты путаешься в своих ответах, и что имеются достаточные доказательства твоей вины. Желая услышать правду из твоих собственных уст и с тем, чтобы больше не уставали уши твоих судей, постановляю, заявляю и решаю применить к тебе пытку веревкой. Я слушала его и поражалась той силе веры в свои слова, что звучала в его голосе. Он верил, что действует в интересах обвиняемой, ради спасения ее души. Только исходя из благочестивых намерений, он вынужден был карать таких, как она, решительно, безжалостно, беспощадно. Из его слов следовало, что эти кары – не зло, а спасительное лекарство, елей на душевные язвы – ведьмовские воззрения обвиняемой. Я, как завороженная, смотрела, как палач связывал женщине руки за спиной веревкой, пропущенной через закрепленный под потолком блок. Она только жалобно всхлипывала, не пытаясь сопротивляться. Силы окончательно покинули ее и сознание почти тоже. Уж лучше бы она упала в обморок, мелькнула мысль. Хотя, что бы это дало ей – несколько минут отсрочки? Затем палач начал медленно подтягивать тело женщины как можно выше. Весу в ней было не очень много, телосложения она была хрупкого, поэтому он с легкостью справлялся сам, без посторонней помощи. Некоторое время она оставалась спокойно висеть под самым потолком. А затем произошло страшное – палач резко выпустил веревку, но ровно настолько, чтобы женщина упала, не долетая до пола каких-то полметра, и зависла, не касаясь его. Я услышала хруст выбиваемых суставов и пронзительный крик боли, после чего голова женщины безвольно свесилась на грудь. Палач тут же отвязал ее и положил на пол. Тот, что безучастно сидел на стуле, подошел к несчастной и начал что-то делать с ее руками. Но я всего этого уже не видела. Кровь застыла в моих жилах. Горло сдавило от рвущегося изнутри крика. Я стала проваливаться в пустоту. И в тот же миг я аспахнула глаза, уставившись в потолок своей комнаты. В квартире еще было темно. Дронд мирно спал рядом. Такой он меня и нашел, когда проснулся, лежащей с широко открытыми глазами, смотрящей в потолок и ни на что не реагирующей. А у меня в ушах звучал крик этой симпатичной рыжей женщины, и перед глазами стояло ее бледное безжизненное лицо с разметавшимися по полу спутанными волосами. Сколько же страданий может вынести один человек? И из-за чего? Только из-за того, что кто-то возомнил себя вершителем человеческих судеб и действует под прикрытием церкви. Он якобы избавляет людей от влияния дьявола – падшего ангела, низвергнутого с небес богом за свои низменные пороки – зависть и гордыню, который неустанно и повсеместно стремится переманить на свою сторону верующих, завладеть их душами. Дьявол коварен, жесток, беспощаден, похотлив, безобразен. Одновременно он является главным соперником бога – величайший маг, волшебник и чародей, может перевоплощаться, принимать человеческое обличье, испаряться, преодолевать мгновенно огромные пространства, предоставлять продавшим ему душу грешникам все возможные земные блага и наделять их вредительными способностями. Он читает мысли людей, перемещает их тела с места на место, производит на свет монстров и занимается многими другими преступными и отвратительными делами. Так неужели такой, как он не может защитить своих слуг от страшных пыток в застенках инквизиции? Неужели, инквизиторы, чиня свои мерзости и веря в правоту своего дела, не боялись его кары – дьявольской кары?