Глава 61

Прихожу в себя от острой, пульсирующей боли в висках. Бедная моя голова. Гул в ушах – до тошноты, будто рядом кто-то бьет колокол. Перед глазами мутная пелена, сквозь которую проступает лицо Ильи.

Склонившись надо мной, он сверкает безумным взглядом. Губы искривлены в оскале.

Как-то так я себе ад представляла.

Пытаюсь пошевелиться. Руки заведены за спину, связаны чем‑то жёстким, врезающимся в кожу запястий. Лодыжки тоже стянуты. В полулежачем состоянии, я прижата к стене. Новый паркет ещё не стелили, и поэтому холод, исходящий от бетонного пола, пробирается сквозь одежду под кожу. Дрожь бьёт мелкой судорогой, но не от холода, скорей от бессилия.

Во рту привкус крови. Прохожусь языком по зубам… Кажется, целы.

– Очнулась, сучка.

Его голос пропитан желчью и неприязнью.

Выглядит ещё хуже, чем в прошлую нашу встречу. Осунувшийся и отекший.

«Жаль, что не сдох», – проносится в голове. Но я не произношу этого вслух.

Стараюсь сконцентрировать на нем взгляд. Это мне дается с трудом. Он приложил меня чем-то настолько тяжелым, что чувство тупой боли, растекается волнами от виска к виску через всю черепную коробку. Перед глазами мелькают мелкие искорки.

– Здравствуй, Ирочка, – сипит он, наклоняясь ниже. – Долго ждал этого момента.

Я продолжаю молчать и смотреть ему в глаза. В груди ощущается странная пустота. Минимум паники.

– Видишь, что ты со мной сделала?! Довольна? – разводит руки в стороны, будто давая мне возможность посмотреть на него внимательнее. – Из‑за тебя моя жизнь пошла под откос!

Жалкий, какой же он жалкий…

Я юности у меня точно не было вкуса. На что я повелась тогда? На его уверенность? На красивые слова?

– Ничего не скажешь? – шипит Илья, и его голос дрожит от ярости. – Ну конечно. Ты же всегда выше этого. Выше меня. Выше всех, блядь! Золотая папина дочка! – делает паузу. – Сука ты и принципиальная тварь! Вот ты кто! Ты разрушила всё!

– Это ты разрушил всё, – говорю тихо, почти шёпотом. От громких звуков моя голова раскалывается. – Когда изменил мне с моей же подругой. Когда повесил на меня свой долг. Когда поставил под удар моего сына.

Его лицо искажается. Люди не выносят правду.

Резкий удар по щеке и моя голова дергается в сторону, во рту становится ещё солонее от крови. Но я не даю ему желанной реакции. Просто сглатываю и снова смотрю на него.

– Думаешь, ты такая умная? – он хватает меня за волосы, дёргает вверх. – Думаешь, Ставров тебя защитит?

Последнее слово – визгливый вопль. Он хватается за голову, корчась от внезапной боли. Видит мою фиксацию на этом жесте, и это вызывает в нем новую волну агрессии.

Ещё один удар. Открытой ладонью, со всего размаха. Боль вспыхивает яркой звездой, но я не отворачиваюсь. Не закрываюсь. Пусть бьёт. Пусть кричит. Я больше не боюсь. Не так, как раньше, когда Ник был малышом.

Я хочу, чтобы он орал как можно громче. Пусть сам воет сиреной, раз я не могу.

– Жаль ты вылез из своей норы. Больше не боишься Андрея?

– Меня избили, – вдруг срывается он на крик. – Из-за тебя! По приказу твоего ублюдка избили так, что я ссался под себя год! Не мог не то, что ходить, доползти до сортира не мог! Я тебя обеспечивал, всё для тебя делал! А ты… ты предала! Нашла себе папика, чтобы меня искалечить!

Слушаю его и понимаю – всё. Илья живет в собственном, вымышленном мире, сотканном из злобы, завести и нечисти, живущей в нем. В его реальности он – жертва, а я – монстр, разрушивший его жизнь.

– А сейчас, значит, ты смелым стал? Решил себя миру явить?

Его взгляд мечется по моему лицу. Немая истерика, вызванная взрывом отчаяния и ненависти.

– Мне нужны деньги, – он снова над моим лицом, его глаза расширены, зрачки пляшут. – Несколько лет назад у меня диагностировали аневризму. Она может рвануть в моей голове в любую минуту. Лечение дорогое.

– Ты хочешь, чтобы я дала тебе денег?

– Мне уже дали! Нашлись добрые люди…

Я понимаю, к чему он клонит, и внутри всё холодеет. Ледяной ком страха опускается в живот, сжимает сердце. Нужно держать хотя бы лицо.

– Предложили убрать тебя. Гонорар очень приличный, – заканчивает мысль.

– И ты согласился, – констатирую факт.

– Мне дали аванс. На лечение. А остальное – после. После того, как я…

– А что мне оставалось? – он вдруг начинает хохотать, истерично, надрывно. – Жить хочется! Жить!

– Я могу заплатить больше.

Илья делает вид, что не слышит меня.

– Мне сказали… можно быстро. А можно, чтобы ты помучилась, – зловеще шепчет. Его пальцы, холодные и липкие, касаются моего горла. – Я выбрал второй вариант. За все. За то, что ты жива, а я – ходячий труп. За то, что вы меня изуродовали.

– Илья, очнись. Как ты собрался жить, если убьешь меня? Ты же бывший следак, понимаешь, что с тобой будет за убийство судьи…

Договорить не успеваю.

– А я тебя ненавижу!

Мерзкие пальцы сжимаются. Сначала просто давление, но постепенно сила сжатия возрастает. Я дергаюсь, стяжки впиваются в кожу до крови, но это бесполезно. Паника, которую я держала за железным заслоном, вырывается наружу. Инстинкты сильнее разума. Легкие горят, в глазах темнеет, пляшут черные пятна. Я смотрю в его глаза. В них не осталось ничего человеческого. Только боль, страх и жажда передать эту боль дальше.

Кое-что из прошлой жизни Илья всё же помнит. Например, как эффективнее причинять боль человеку.

Я будто заперта в собственном теле. Чувствую всё, а сделать ничего не могу. Сама не понимаю, как начинаю отключаться, но перед этим успеваю подумать: «Как хорошо, что успела сегодня увидеть Никиту и как плохо, что мы с Сашей в ссоре».

Вдруг отчётливо осознаю: я не хочу умирать. Не здесь и не так.