Глава 71

Помещение для допросов я знаю с другой стороны. Просматривала сотни, если не тысячи видео, записанных в подобных помещениях. Оценивала формулировки, искала процессуальные нарушения, которые могли бы бросить тень на качество проведения следственных действий. И, конечно же, самое главное – анализировала и взвешивала показания.

Если меня что-то смущало в доказательной базе, всегда просила видеозапись допроса. Тех, кто дал признательные показания под давлением, всегда видно.

А теперь я сижу на чертовом стуле, под тусклой лампой, которая едва заметно гудит, и этот звук за последние три часа стал невыносимым.

Даже если бы не знала, то сейчас поняла, зачем допросные напичканы такими раздражающими деталями.

Следователь – Кравченко Денис Анатольевич, как он представился – мужчина лет тридцати. У него раннее облысение, и такая манера говорить, что хочется поставить на быструю перемотку. Можно подумать, ему каждое слово стоит ему физических усилий.

Мой Никита сказал бы: мужик просто тормоз. У них когда-то учитель математики разговаривал в схожей манере. Коннекта не вышло и нам пришлось озаботиться поиском репетитора. Это было перед тем, как он перешел в спортивную школу.

Представляете, насколько здесь муторно, если я, несмотря на нервное возбуждение, успеваю рефлексировать и вспоминать прошлое?

Просто жуть.

Рядом со следаком сидит молодой, остроносый стажер. Он пока молчит и только строчит что-то в блокноте.

Не повезло парню. Наш допрос – пример того, как делать нельзя. Учиться надо на чем-то достойном.

Однако сейчас меня их дальнейшая судьба не сильно волнует. Более того, как только я выйду отсюда – кому-то придется искать новую работу.

– Ирина Дмитриевна, давайте ещё раз. Когда вы в последний раз видели Лебедева?

Сука. Даже фамилию свою не вернул.

Смотрю Кравченко в глаза. Не моргаю.

Он задает этот вопрос в пятый раз. Формулировка не меняется. Значит, ловит на противоречиях. Идиот.

– Я уже ответила. Повторю: точную дату не помню. Ориентировочно – два месяца назад. Может, три. Случайно пересеклись в дверях ветаптеки. Мы не поддерживали регулярных контактов после развода.

– Как долго продлилась ваша беседа?

Я изгибаю бровь.

– Какая беседа?

– Ваша и Ильи Лебедева.

– Кто вам сказал, что мы беседовали?

– Отвечайте на поставленный вопрос.

– Задавайте вопросы корректно, – когда вижу, как его передергивает, поясняю. – Ваши вопросы должны исходить из представленных мной пояснений, а не основываться на домашних заготовках, составленных на чьих-то выдумках.

Взгляд Кравченко тяжелеет. Мужики вообще с трудом переносят людей, которые ущемляют их выдающиеся качества. Даже если из всех этих качеств выдается лишь непомерное, но при этом так и оставшееся унылым, эго.

– Ирина Дмитриевна, мы пытаемся установить обстоятельства гибели вашего бывшего мужа. Ваше содействие…

– Моё содействие, Денис Анатольевич, ограничено рамками закона, – перебиваю я спокойно, хотя внутри всё натянуто до предела. Спина ноет. Ноги отекли. Под рёбрами тяжесть, которая не имеет отношения к допросу. – И раз уж мы об обстоятельствах: на каком основании я нахожусь здесь в статусе подозреваемой?

Кравченко переглядывается с оперативником.

– Вы пока в статусе свидетеля.

– Тогда почему мне не предоставили возможность вызвать адвоката до начала беседы? И почему формулировка при задержании звучала как «дача объяснений в рамках дела об убийстве»? Вы ведь понимаете, как это выглядит с процессуальной точки зрения?

Молодой стажер перестаёт писать. Кравченко сцепляет пальцы.

– Хорошо. Давайте начистоту. Мы располагаем информацией о вашем конфликте с Лебедевым. Он вам угрожал.

Надо же… Как интересно.

– Угрозы в мой адрес – это мотив для него, а не для меня, – поправляю. – Вы сейчас выстраиваете версию «жертва убила своего преследователя»? На чём? На показаниях? На вещественных доказательствах?

Тишина. Она красноречивее любых слов.

– Где тело, Даниил Анатольевич?

Он молчит.

– Тела нет, – позволяю себе капельку иронии. – Нет дела. Нет результатов баллистики, токсикологии, нет ничего, что подтверждает сам факт убийства в юридическом смысле. Вы возбудили дело на основании… чего? Оперативной информации? Показаний анонимного источника?

Я вижу, как дёргается мышца у него на скуле. Попала.

– Это не ваша компетенция – оценивать основания для возбуждения дела.

– Моя компетенция – пятнадцать лет в уголовном судопроизводстве. И я вижу дело, которое разваливается, не успев начаться. Нет тела – нет события преступления. Вы это знаете не хуже меня.

Он откидывается на стуле. Стажер смотрит на него выжидающе, явно ожидая какого-то джокера из рукава, которого нет.

Кравченко потирает переносицу.

Готова поспорить, он очень хочет домой и жалеет, что согласился ввязываться во всё это дерьмо.

– Мы вправе задержать вас на сорок восемь часов.

– На каком основании? Мой статус федерального судьи никто не отменял. Для моего задержания требуется решение Высшей квалификационной коллегии, с указанием причин задержания. То, которое вы мне предъявили ранее – я уже зафиксировала. Как и время начала допроса, отсутствие адвоката и нарушение процедуры уведомления. Продолжайте в том же духе, и у вас будут проблемы значительно серьёзнее моих.

В моем голосе нет угрозы, но он все понимает.

На самом деле же, внешнее спокойствие ничего не значит.

Внутри я разваливаюсь на мелкие кусочки.

Устала.

Господи, как же я устала.

От всех и от всего.

Поясница болит, есть хочется, а от запаха кофе, который пил Кравченко, к горлу подступает волна дурноты.

Я думаю о ней. О крошечке внутри, которая ничего не знает ни о следственных комитетах, ни о мёртвых бывших мужьях, ни о людях, которые ломают чужие жизни ради собственной выгоды.

Ради неё я держусь. Ради неё не покажу ни единой трещины в своей броне.

Кравченко открывает рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент дверь допросной распахивается. Бьется об стену, будто ее с ноги разнесли.

На пороге стоит Давид.

Силаев Давид Романович. Его пальто распахнуто, в руке – кожаная папка. Он смотрит не на меня. Он смотрит на следователя, и в этом взгляде я узнаю выражение, которое видела всего несколько раз за двадцать лет дружбы. Давид в ярости.

– Кравченко, – рявкает он, и в одном этом слове столько льда, что температура в комнате будто падает на несколько градусов.

Следователь встаёт. Стажер тоже вскакивает, роняя блокнот.

– Давид Романович…

– Сядьте, – командует Давид. Они моментально садятся. – Удостоверение при себе? И постановление о возбуждении дела. И согласие ВККС. Всё – на стол. Сейчас.

Кравченко медленно достаёт документы. Давид берёт их, пролистывает. Его лицо не меняется, но я вижу, как белеют костяшки пальцев, сжимающих бумагу.

– Согласия коллегии на задержание нет, – констатирует он. – Допрос федерального судьи без соблюдения процедуры. Без адвоката. Кравченко, вы понимаете, что вы сделали? Или вам объяснить, какие последствия это будет иметь лично для вас?

– Давид Романович, у нас есть основания…

– Эти блеяния меня не волнуют, – Давид кладёт документы на стол. – У вас нет ни одного доказательства, связывающего Ирину Дмитриевну с предполагаемым преступлением. То, что у вас есть – притянуто за уши. И я выясню, кем. А сейчас – этот допрос окончен. Лебедева уходит со мной.

– Мы не можем просто…

Под убийственно строгим взглядом Давида он затыкается.

– Можете, – отрезает Давид. – И сделаете это прямо сейчас. Если у вас появятся законные основания для допроса – с соблюдением всех процедур, с адвокатом и с решением коллегии – вы знаете, где её найти. А до тех пор, Кравченко, я бы на вашем месте очень серьёзно подумал о том, кто именно вас сюда направил и зачем. Потому что этот человек подставил не её. Он подставил вас.

Следователь смотрит на Давида долгим, тяжёлым взглядом. Потом переводит глаза на меня. Он и до этого знал, что его используют. И ему от этого паршиво.

– Можете идти, – говорит он глухо.

Я встаю. Ноги затекли, и первый шаг даётся с усилием. Давид берёт меня под руку. Мы выходим в коридор.

Он молчит, пока мы не оказываемся на улице, у его машины.

– Спасибо, – говорю я тихо.

– Потом поблагодаришь, – отвечает он, открывая мне дверь. – Садись.

Захлопнув дверь, обходит машину.

– Давид, отвези меня домой, – прошу, когда он оказывается рядом.

– Нет.

Я перевожу взгляд на него.

– Что значит «нет»?

Он заводит машину, выруливает с парковки.

– Значит, что сегодня ты ночуешь у нас. Дина уже готовит комнату. Начнешь спорить – я тебя выпорю. И так держусь с трудом.

– За что?

– Трудно было мне позвонить? – снова на рычание переходит.

– Я не хотела тебя отвлекать, – бормочу я.

Он вздыхает.

– Как же с тобой тяжело.

Я смотрю на него и понимаю, что спорить нет сил. Совсем. Ни на что нет сил. Только на то, чтобы дышать. И держать руку на животе, где тихо, упрямо, вопреки всему – живёт моя девочка.

– Давид, – говорю я, когда мы останавливаемся на светофоре.

– М-м-м?

– Я беременна.

Он резко поворачивает голову. В глазах растерянность.

– Нет, ну тебя точно на цепь пора посадить.