Глава 77

Илона хватается за щеку. Распахнув глаза, шокированно таращится на меня, не издавая при этом ни единого звука.

Правильно делает, контролирую я себя сейчас слабо.

В образовавшейся оглушающей тишине она начинает пятиться, покачивается из стороны в сторону.

Я смотрю на женщину, с которой делил дом, быт, постель. На мать моей дочери. На существо, которое я считал неопасным, удобным, предсказуемым. Немного взбалмошная, немного пьющая, немного скандальная – ничего, что нельзя было бы контролировать. Так я думал, был уверен.

Слепой идиот.

– Чуйка у твоей Ирочки отменная, кстати, – Илона снова плюхается на диван, подбирая под себя порезанные ноги. Ей не больно, или пьяна настолько, что боли не чувствует. Но в любом случае, дистанцировавшись, она снова смелеет. – Завадского она учуяла. Представляешь? Ты нет, а она – да, – усмехается криво. – Провернула выходку с этим мальчишкой. Науськала тебя, заставила Владислава отстранить. Умная тварь, я ей даже немножко восхищаюсь.

Она наклоняется и подхватывает со столика бутылку с остатками вина. Запрокинув голову, делает глоток и, слегка переборщив, обливается поперхнувшись. Красная струйка течёт по подбородку.

– Только поздно, Андрюш. Слишком поздно.

– Если с ней что-то случится, я тебя закопаю. Лично. И никакие адвокаты, никакие связи и прочее тебе не помогут.

Она запрокидывает голову и снова хохочет. Задорно, будто я рассказал лучшую шутку в её жизни.

– Так начинай, Андрюша! Начинай прямо сейчас! Потому что ей уже ничего не поможет!

Смех обрывается. Она смотрит на меня трезвыми, ясными глазами.

– Помнишь, кто тебе рассказал, что Илюшкин мёртв?

Тело окатывает леденящим холодом, а в следующий миг – опаляющим жаром. Илона может ничего не добавлять.

Всё становится ясно.

Илюшкин. Осуждённый Ирой маньяк, которого застрелили при задержании. Об этом мне доложил… Завадский. Лично. Как раз перед тем, как Ира попросила снять его с должности.

Я тогда не усомнился ни на секунду, теперь вижу всю картину целиком. И от этого созерцания хочется выть.

– Что с Илюшкиным? – мой голос срывается. – Он жив?

Илона пожимает плечами. Легко, беспечно, как будто мы светскую беседу ведем, говорим о погоде.

– Этого я не знаю. Я же не контролирую каждого уголовника. Я всего лишь женщина, Андрюш. Слабая, глупая женщина. Это ведь так, правда? Ты ведь всегда так считал? Что с меня взять?

Я дальше не слушаю. Разворачиваюсь, выхожу. Хочется её, конечно, прикончить прямо сейчас, но времени нет.

В коридоре сталкиваюсь с Артёмом, начальником охраны объекта.

– Она, – указываю на гостиную, – из дома не выходит. Ни при каких обстоятельствах. Башкой своей отвечаешь.

Артём кивает, не уточняя деталей.

В машине набираю Иру.

Гудок. Второй. Третий. Четвёртый…

Она не берет, уничтожая в хлам мои нервы.

Набираю снова. И снова слушаю длинные, уходящие в пустоту гудки.

– Ира, возьми трубку, – хриплю, испытывая при этом безумный, почти что животный страх. Не помню, когда последний раз в жизни боялся так сильно. – Возьми, пожалуйста.

Не берёт.

Выжимаю газ. Ночная Москва на редкость пустая. Лечу, наплевав на камеры и всё остальное. Звоню Ире ещё раз. И ещё. И ещё.

Хочется верить, что она попросту меня игнорирует.

В последнее время она находилась в приподнятом расположении духа, пусть окажется, что и сейчас Ирочке просто хочется меня побесить.

Набираю Фомина. Его люди приглядывают за Ирой, когда она выходит из дома, но сейчас никакому отдельно взятому человеку я доверять не могу.

– Отправь новую группу к адресу Лебедевой. Немедленно, прямо сейчас.

– Андрей Леонидович, что случ…

– Немедленно, блядь! – рявкаю резко.

Двадцать три минуты. Столько времени мне требуется, чтобы добраться. Я считаю каждую. И каждая длится целую вечность.

Ещё подъезжая, я замечаю – дверь парадной нараспашку.

Бросив тачку кое-как, влетаю в подъезд и первое, что чувствую: запах крови, металлический, тяжёлый. Его ни с чем не спутаешь. Уж я-то знаю.

Ира сидит на полу, прислонившись спиной к стене на площадке между первым и вторым этажом. Одна нога подогнута под себя, рука прижимает к боку скомканную ткань. Кажется, это ее некогда светлый шарф. Теперь он чёрный от крови.

Почувствовав мое приближение, она вскидывает взгляд. Глаза едва приоткрыты.

Я падаю на колени. Пол ледяной, даже сквозь ткань брюк чувствую. Руки сами тянутся к ней, но я адски боюсь. Боюсь прикоснуться, боюсь сделать хуже, боюсь, что если дотронусь – пойму, что она уже…

– Ира.

Её зрачки медленно, невыносимо медленно фокусируются на мне.

Господи, спасибо.

– Ира, я здесь. Слышишь меня? Мы сейчас поедем в больницу.

Она шевелит губами, но я не слышу. Наклоняюсь ближе, ухом почти прижимаюсь к её рту.

– Живот…

Одно слово. И в нём – всё. Живот. Ребёнок. Её девочка.

Я стягиваю с себя пиджак, накидываю ей на плечи. Едва касаюсь, а руки сразу в крови.

В её крови.

Прижимаю ладони к ране на её боку, откуда сильнее всего течёт. Ткань вязкая и горячая. Я давлю, и она тихо стонет, и этот звук – самый страшный и самый прекрасный одновременно, потому что значит: дышит, чувствует, держится.

Подхватываю её на руки. В голове мгновенно что-то стучать начинает. Словно отсчет секунд начался. Я в ужасе от того, как стремительно время уходит.

– Не отключайся. Смотри на меня. Ира, смотри на меня! – прошу, спускаясь по лестнице. На деле же просто ору, сам того не осознавая.

Её взгляд плывёт. Веки трепещут.

– Нет-нет-нет. Не смей, – умоляю. – Слышишь? Не смей отключаться.

Не замечаю, как начинаю орать все громче. Голос срывается, отражается от бетонных стен подъезда. Эхо звучит как вой. Может, это и есть вой. Я сейчас плохо соображаю.

– Ребёнок… – снова шепчет она. – Скажи… чтобы её спасали…

– Всех спасут. Тебя и её. Обоих, – скорее отмахиваюсь.

Дело совсем не в её ребенке. Я уже как-то смирился. Но потерять Иру – немыслимо.

Я, блядь, такого не вынесу.

Перехватываю её и, сука, захлебываюсь ужасом.

Господи, сколько же крови…

Чувствую ручейки, стекающие по моим рукам. По-хорошему нужно её осмотреть и понять сколько ранений.

– Андрей, ты меня не понял… – она резко поднимает руку и, обхватив мокрыми пальцами мою шею, крепко сжимает. Дыхание перехватывает. – Ты скажешь врачам, чтобы в первую очередь позаботились о состоянии ребенка, а не меня спасали, понятно? – состояние аффекта ей сил придает, такое часто бывает. – Если нет, я тебя с того света достану.

Стискиваю зубы так, что челюсть сводит.

Меня такой расклад ни разу не устраивает, но приходится кивнуть. Я и так по всем статьям проебался. А страдает она…

– Обещаю, Ир.

Её губы растягиваются в подобие улыбки. Едва заметной, призрачной. И от этой улыбки у меня внутри что-то рвётся. Что-то, что я считал давно зарубцевавшимся.

Хватка на шее мгновенно слабеет, тоненькая ручка мгновенно обвисает.

Я опускаю взгляд и сбиваюсь с шага. Цвет ее одежды на груди не разобрать. Ткань полностью кровью пропитана. Её пальцы, зажимающие рану, полностью стали багровыми.

Укладываю Иру на заднее сидение, когда за спиной слышу голос Фомина. Он что-то рапортует о том, что парень, присматривающий сегодня за Ирой, не вышел на связь, но заметив, чем я занят, осекается.

– Ты поведешь! – ору, передавая ему ключи.

Фомин выполняет приказ исправно, гонит так, что шины визжат, но я не прислушиваюсь. Всё стало неважно.

Сижу на заднем сидении, держу Ирину голову у себя на коленях и считаю её вдохи. Один, второй, третий… Длинная пауза, затем четвертый.

И эти паузы с каждой минутой становятся все длиннее.

– Быстрее, – говорю я Фомину. Или снова ору? Не различаю.

– Три минуты, Андрей Леонидович.

Три минуты. Целая жизнь.

Ира не открывает глаз. Лицо белое, будто из мрамора. Только губы иногда чуть шевелятся – беззвучно, в бреду. Я наклоняюсь, пытаюсь разобрать, но не могу.

– Ирочка, ты держись. Мы почти на месте. Слышишь? – умоляю ее, но ответа не получаю.

Мои руки – темно-бордовые. Под ногтями, в складках кожи, в линиях ладоней. Всё её кровью пропитано. Рубашка, брюки, сиденье. Абсолютно всё.

Я многое видел, но чужое горе подобного эффекта на меня не производило, давно зачерствел. А сейчас волосы рвать на себе готов, от того насколько пугающей выглядит такая кровопотеря.

Фомин влетает на территорию приёмного покоя, тормозит так, что меня бросает вперёд. Я прижимаю Иру к себе, чтобы она не соскользнула. Она лёгкая. Слишком лёгкая. Когда это она успела стать такой лёгкой? В ней кровь вообще осталась?

Выношу её на руках. Смотрю на двери приемного покоя, где после моего звонка нас уже встречает часть реанимационной бригады.

– Множественные ножевые, – говорю я врачу, и мой голос звучит как чужой. Отрывистый, резкий, с хрипами, словно я сам ранен. Хотя по факту так и есть. – Минимум два проникающих в область грудной клетки и бока. Потеря крови – значительная. Группа – четвертая положительная.

Я вспоминаю обещание. Её пальцы на моей шее, оставившие кровавый след, который я до сих пор ощущаю. И голос: «Я тебя с того света достану».

– Она беременна. Ребёнка необходимо спасти любой ценой.

Врач кивает без лишних вопросов.

Суматоха, гам, крики. Иру забирают в операционную, а я остаюсь ждать в коридоре.

Один.

В какой-то момент ноги перестают держать, и я сажусь прямо на пол, напротив дверей оперблока. Спиной к стене. Точно так же, как она сидела в подъезде двадцать минут назад. Или час. Или год. Времени больше не существует.

Адреналин, с бешеной скоростью ударивший в голову, начинает сходить и на смену безудержной ярости приходит осознание содеянного. Иллюзий строить не приходится, во всем я виноват. Разрушил жизнь единственного человека, которого любил. И ради чего?

Рядом возникает один из моих охранников. Полагаю, Фомин связался. Молча встаёт сбоку.

– Ствол дай, – говорю я безучастно.

– Андрей Леонидович, не положено…

– Табельное. Отдай.

Он молчит. Смотрит на меня сверху вниз.

– Не положено, – повторяет тихо.

Я поднимаю на него глаза. Не знаю, что он в них видит. Но через секунду он медленно расстёгивает кобуру и протягивает мне ПЛК рукояткой вперёд.

Забрав, ощущаю, как привычная тяжесть ложится в ладонь. Застрелиться прямо сейчас будет излишне малодушно. Пытаюсь за что-то держаться. Делать вид, что я могу контролировать хотя бы что-то. Потому что всё остальное – вышло из-под контроля уже давно, а я, слепой, самоуверенный кретин, этого не заметил.

Смотрю на ствол, но взгляд сам собой сосредотачивается на руках. Вернее, на засохшей крови. Её кровь на моих руках. Я весь в ней искупан. Буквально.

Я закрываю глаза и упираюсь затылком в стену.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет, даже больше я был рядом и одновременно – нигде. Приходил, когда хотел. Уходил, когда хотел. Обижал, возвращался, снова обижал. Считал, что она всегда будет рядом.

Как воздух. О нем ведь не нужно заботиться, он просто есть. Сам собой появляется. Нужно всего лишь сделать вдох.

А сейчас воздуха нет. И я задыхаюсь.

Открываю глаза. На полу передо мной – бурые отпечатки моих ботинок. Дорожка от входа до стены, у которой сижу.

От этого вида до костей пробирает.

Всё что случилось – на моей совести.

Не уберёг.

Ни от Ильи, ни от Завадского, ни от собственной жены, ни от этого чертового Илюшкина. Ни от кого.

За дверями оперблока тишина. Ни звука. Это хорошо или плохо? Я не знаю. Я ни черта не знаю и не соображаю. Страх сковал разум и плоть.

Понимаю только одно.

Если она не выйдет оттуда живой, пистолет мне пригодится. И не только для Илоны.