ГЛАВА 29. Тайлер. Сейчас

Ветер за окном шевелит голые ветви деревьев. В воздухе пахнет медовым шампунем Дилан и еще не выпавшим снегом. Но низкое серое небо намекает на то, что это ненадолго. Последние дни осени тянутся бесконечно. Природа, люди – все ждут зимы. Ждут, когда небо прорвется, и голую холодную землю покроет белым полотном.

В моем детстве было не так много хороших дней. Удивительно. Мы можем напрочь забыть о целых годах своей жизни, но есть моменты, к которым будем возвращаться в любом возрасте. И это не просто воспоминания, а особая часть души и сознания, определяющая нас.

В то утро небо было таким же хмурым и тяжелым. Я бродил возле нашего трейлера. От нечего делать разбивал подошвой дырявого ботинка замерзшие за ночь лужи. Моя бабушка сидела на ступенях лачуги и курила, запивая никотин дешевым пивом. В носу щекотало от запаха ее крепких сигарет. А потом пошел снег. Слепящий, густой, долгожданный. В считанные минуты он скрыл холодную грязь, украсил собой уродливую улицу, нарядил голые деревья и крыши железных домов. Все преобразилось. В воздухе запахло свежестью и чем-то сказочным и неуловимым. Именно так пахнет снег.

Я оглянулся, услышав звук двигателя. За низким покосившимся забором остановилось такси, и я увидел ту женщину. Она уехала много дней или месяцев назад, точно не помню, потому что в детстве время течет совсем с иной скоростью.

Она все еще была молода, но глаза у нее были, как у больной одинокой старухи – колючие и равнодушные. Расплатившись с водителем, она открыла дверь и вышла, удерживая в руках какой-то сверток. Бабушка начала ворчать и размахивать руками, велев ей убираться. Женщина ответила на ее недовольство отборной бранью и всучила ей сверток, потребовав сигарету. Бабушка долго смотрела на кучу тряпья в своих руках. Наконец ее лицо смягчилось, а губы расползлись в пьяной улыбке. Тогда она приказала подойти к ней. Я бросил через забор палку, которой ковырял в снегу, и приблизился. Среди вороха из покрывала я обнаружил закрытые глаза, темные брови, нос и вытянутые, как у маленькой рыбки, губы. Все было крошечным и неподвижным. В одном магазине я как-то видел фарфоровые игрушки, и это кукольное личико напомнило мне их. Но потом рот куклы открылся, и до меня донесся тихий писк. Тогда мне сказали, что у меня родилась сестра...

И очень часто в ожидании снега я мысленно возвращаюсь в тот день.

Первый снег – это всегда словно чистый лист, светлая полоса, начало чего-то нового. Он приносит с собой покой, надежду и веру в чудо. С первой оттепелью все это исчезает, как мираж в пустыне, но, порой, человеку достаточно лишь иллюзий для того, чтобы чувствовать себя счастливым.

Последние десять лет для счастья мне нужен только один реальный человек, девушка, которая отвечает сейчас на мой поцелуй с такой страстью, что у меня шевелятся мозги от удовольствия.

Мы сидим в моей машине возле дома Дилан. Ее родители отсутствуют, поэтому можно не опасаться, что нас увидят. И я злюсь на себя за то, что вообще думаю об этом, находясь рядом с той единственной, которую всегда желал.

Как же не хочется ее отпускать, но мне нужно вернуться в лодж. В последнее время я часто отлучаюсь, отчего Шон бесится еще сильнее. Хотя, казалось бы, куда еще сильнее?

— Когда мы увидимся?

Я поглаживаю ее согнутые ноги от бедер до тонких лодыжек, обтянутых узкими джинсами.

— Надо подумать, — отвечает Дилан, перебирая волосы на моем затылке.

Она сильнее прижимается ко мне и целует в шею. Прикрыв глаза, я провожу рукой вдоль ее бока под расстегнутой курткой и забираюсь под тонкий свитер. Твердые и острые, как ледышки, соски проступают через ажурную ткань лифчика. Медленно веду ладонью по груди и поднимаю голову. Дилан протяжно вздыхает. Наши взгляды встречаются. Она смотрит на меня потемневшими от возбуждения глазами. Мое дыхание учащается. Я нахожусь на взводе каждый раз, стоит только прикоснуться к ней. Вся кровь устремляется прямиком в член, когда я снова вспоминаю, каково это находиться внутри нее, ощущать под собой податливое обнаженной тело, ловить губами всхлипы и тихие стоны и целовать там, где вздумается. Но мои воспоминания теперь больше смахивают на фантазии, потому что в них Дилан больше не шестнадцать.

— И когда ты дашь ответ?

Вожу пальцем по границе кружева на груди, не сводя глаз с девушки. Дилан прикусывает губу, ее ресницы подрагивают.

— Нужно всего лишь правильно попросить, — она соблазнительно улыбается. В красивых глазах отражается сумрачный день. Теперь они не синие, а цвета моря перед штормом – темные и чарующие. Грудь Дилан медленно и тяжело поднимается под моей ладонью.

Она точно не против того, чтобы продолжить. Я тоже за всеми частями тела. И, учитывая, что у меня, черт знает сколько времени, не было секса, а член все сильнее давит на мозг, сейчас еле сдерживаюсь от того, чтобы не предложить Дилан подняться в ее комнату под самой крышей. Я готов умолять ее. Но я проглатываю свою мольбу. Потому что понимаю – это будет полным свинством по отношению к Шону. Черт бы его побрал. Он ненавидит меня, но у меня нет к нему ненависти. Хуже того. Я уважаю отца Дилан за его ко мне отношение.

— Хочешь помучить меня? — подавив разочарованный вздох, поправляю тонкое кружево. — Ладно, я это заслужил.

Я безумно хочу снова сделать ее своей. Вот только сначала мне нужно заслужить это право. Я и так получил то, на что даже не рассчитывал. Дилан снова со мной.

Моя рука скользит вниз, но Дилан останавливает ее, прижимая к низу живота.

— Нет, Тайлер, — она тихо вздыхает, упираясь лбом в мое плечо. — Мы оба не заслужили того, чтобы прятаться, как… преступники. Это ненормально.

Ее слова охлаждают мой пыл, как ведро ледяной воды, опрокинутой на голову. Дилан совершенно права. Из-за меня она снова мирится с необходимостью врать родителям, когда проводит со мной время. Из-за меня у нее снова буду проблемы с отцом. Но прямо сейчас я не могу разобраться с этим.

Я отклоняюсь и стараюсь не смотреть на Дилан.

— Знаешь, на днях я еле удержался от того, чтобы не врезать твоему отцу. И это уже не в первый раз. По-твоему, это нормально?

С живота я смещаю ладонь на ее талию.

— Что случилось? — Дилан заглядывает мне в лицо.

— Ничего нового. Я для него, как красная тряпка для быка.

Дилан не понравилось услышанное. На мгновение ее тело замирает, но потом плечи обмякают, и она расслабляется в моих руках. Мы молчим, потому что ни у нее, ни у меня нет ответа на вопрос, как из этого всего выбраться.

Наши отношения напоминают маленькую рыбацкую лодку, дрейфующую в огромном океане без паруса и весел. Хрупкое судно несет в неизвестном направлении, и первая нахлынувшая волна может опрокинуть ее. А Шон – не волна, а настоящий двенадцатибалльный шторм. Надеюсь, она это понимает.

— И… что нам делать? — Дилан внимательно смотрит из-под ресниц. Ее голос заставляет очнуться.

Понимаю, чего она ждет от меня на самом деле – не слов, а действий. Но тогда мне придется вступить в противостояние с ее же семьей. Рано или поздно это обязательно случится, но сегодня мне не хочется ни с кем сражаться.

Я поднимаю глаза к небу. И где этот чертов снег?

А затем включаю все свое обаяние и улыбаюсь.

— Ну… пока мне на ум приходят только две вещи. Но они обе очень важны. Во-первых, следующие десять минут я потрачу на то, чтобы поцеловать тебя как следует, — опускаю взгляд на губы Дилан, которые она приоткрывает.

— Звучит неплохо, — ее голос звучит ниже, чем обычно. — А что во-вторых?

— А, во-вторых, вечером в “Хомер-Театре” ночной показ. Ты же любишь “Пятый элемент”, — заявляю я.

Дилан мечтательно вздыхает и прикрывает глаза.

— Господи, Тайлер, это звучит гораздо лучше каких-то там поцелуев.

— Что ты такое говоришь?! — я привлекаю ее к себе и крепко обнимаю.

Наши губы соприкасаются, и Дилан слегка прикусывает меня.

— Тогда до вечера, — шепчет она.

— До вечера.

А потом я целую ее так глубоко и отчаянно, чтобы она поняла то, что пока у меня не выходит выразить при помощи слов. Когда мы снова смотрим друг на друга, я едва заметно качаю головой, сопротивляясь тому, что хочу сказать, и нехотя отпускаю ее.

Вместо полутора часов я отсутствовал все два с половиной и теперь даже не могу предугадать реакции Шона на свое опоздание. Одно из двух: он либо сочтет меня тунеядцем, либо даже не заметит моего отсутствия. В любом случае, мне уже не заработать очков.

Ощущение безвыходности давит на грудь. Я добавляю газ, сворачивая на Мейн-стрит, но затем улыбаюсь, заметив, как первые крошечные снежинки кружатся за стеклом.

Вспоминаю другой день. Мне было десять, и тогда тоже только выпал снег. Мои приемные родители собирались в Сьюард по делам, связанным с усыновлением, и до вечера я пробыл в доме родителей Дилан. Оборванца, воришку и беспризорника встретили, как важного человека. Сара была добра, братья выглядели дружелюбно, а Дилан… она просто сразила меня. С того дня я стал ее рабом, ее верным псом, готов был стать, кем угодно, только бы видеть ее улыбку. Тогда я даже не задумывался о том, что есть такого особенного в этой девчонке. Но сейчас это очевидно. Дилан для меня действительно особенная во всем. С ней я узнал, каково это – быть старшим братом. С ней я понял, что такое иметь настоящего друга. С ней я ощутил, что происходит, когда влюбляешься по уши.

Мои губы все еще горят от поцелуев, а между ног зудит неудовлетворенное желание. Но я дождусь того момента, когда мы сможем заняться любовью не наспех, не украдкой и будем любить друг друга свободно. Тогда я больше никуда уже не отпущу ее, и Дилан, наконец, будет чувствовать себя уверенно, положившись на меня.

Я переключаю радиостанцию, и в зеркало заднего вида вижу проблесковые маячки патрульной машины. Услышав приближающийся звук сирены, прижимаюсь к обочине, чтобы освободить полосу. Но патрульный зачем-то сбрасывает скорость и, поравнявшись со мной, через громкоговоритель велит мне остановиться, называя номерной знак и марку машину.

Только этого мне не хватало!

Я беру правее и торможу на обочине. Патрульная тачка становится у меня в хвосте. Опустив стекло, я слышу, как хрустит гравий под ногами копа, и пытаюсь понять, какого хрена ему от меня надо. На ум ничего не приходит. Я ехал быстро, но в рамках скоростного режима, и правил никаких не нарушал.

— Здравствуйте, офицер, — я киваю мужчине лет сорока. — В чем дело?

— Я могу взглянуть на ваши документы?

— Да, конечно.

Протянув удостоверение личности и водительские права, я складываю руки на руле и смотрю прямо перед собой.

— Пожалуйста, выйдите из машины, — заявляет коп.

Как в замедленной съемке, я поворачиваю к нему голову.

— Это еще зачем?

— Пожалуйста, выйдите из машины, сэр, — говорит он с нажимом.

Я раздраженно вздыхаю и открываю дверь.

— А теперь повернитесь лицом к машине, заведите руки за голову и сцепите пальцы в замок.

— Вы серьезно?! — вырывается у меня.

— Повернитесь лицом к машине и заведите руки за голову, — повторяет он.

Я поднимаю руки и взъерошиваю волосы.

Это просто херня какая-то!

По взгляду копа понятно, что с ним бесполезно разговаривать, и, если я не подчинюсь, он применит силу. Подавив стон раздражения, я встаю спиной к нему и сцепляю пальцы на затылке. По моему телу шарят широкие ладони, а через минуту на запястьях виснут наручники.

— Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Вы понимаете свои права? — безучастным тоном, как мантру, полицейский зачитывает мне права.

И я снова срываюсь:

— Я не понимаю! Что я сделал?! — пытаюсь повернуться к нему лицом, но меня прижимают к кузову.

— Успокойтесь, сэр, и скажите, вам все понятно?

— Да, черт возьми! — я скрежещу зубами.

— Хорошо, — коп хлопает по плечу, позволяя мне повернуться. — А теперь идем в машину. И без глупостей, парень, — добавляет полицейский уже без лишнего официоза.

После обыска и проверки моих данных прошло около двух часов. У меня забрали телефон, личные вещи и документы и сняли отпечатки пальцев. Ни за что бы не подумал, что загремлю в участок в таком сознательном возрасте. Но вот он я, сижу на тюремной койке в обшарпанном обезьяннике и с нетерпением жду, когда мне объяснят, какого хера я тут забыл. Неведение и бездеятельность просто убивают. Впрочем, у меня уже есть кое-какие догадки.

Услышав гулкое эхо шагов, я поворачиваю голову и вижу полицейского.

— На выход, парень, — командует он.

Через пару минут меня запирают в небольшом помещении допросной с серыми стенами, облезлым столом и парой стульев.

Я сижу и жду, когда сюда заявится Мэтью Макконахи или хоть кто-то, чтобы предложить мне сигарету и пролить свет на причины моего задержания. И даже бровью не веду, увидев в пороге Нормана Джонса, шефа хомерской полиции и, по совместительству, отца бывшего Дилан. Мои догадки подтверждаются.

Великолепно.

Ведь я до последнего надеялся, что Джонс-младший не опустится до того, чтобы натравить на меня своего папашу. А теперь жалею лишь о том, что не выбил из него всю дурь прямо на асфальте.

В последний раз я видел так близко Нормана Джонса, когда тот был моложе и заметно стройнее. Административная должность наложила свой отпечаток. Теперь его бесцветные глаза напоминают поросячьи благодаря пухлым щекам, ярко-коричневым от загара, несвойственного для Аляски конца ноября.

Полагаю, Джонс не так давно вернулся из отпуска.

Пока я сижу и строю из себя парня с Бэйкер-стрит, Джонс занимает стул напротив, одной рукой ослабляя галстук.

Он откидывается спиной на стул и ленивым тоном произносит:

— Тайлер Янг.

Непонятно, спрашивает он или утверждает, но я киваю.

— Да, это я, — и кладу ладони на столешницу.

— Мне кажется, мы уже встречались? — спрашивает мужчина, задерживая взгляд на моем лице.

— Да.

— Помню-помню, — ухмыляется он. — Какая жуткая история! Но все, что не делается к лучшему, верно? Кем ты был и кем ты стал? А теперь в родстве с самим мэром. Ты настоящий везунчик, Тайлер.

Я еле сдерживаюсь от того, чтобы не вскочить и не засунуть все то дерьмо, которое вылетает из его рта, обратно ему в глотку.

— Я тут не за тем, чтобы обсуждать свое прошлое или родство с мэром Янг, верно, сэр? — мой ледяной тон смывает противную ухмылку с лица Джонса.

— Нет, не за этим. Сегодня тебе не повезло. Есть все основания, чтобы предъявить тебе обвинение в нападении на несовершеннолетнего, да еще на территории учебного заведения. Это подтверждают запись с камер видеонаблюдения и свидетельства очевидцев. Твои дела плохи, парень.

Я потираю пальцами тыльную сторону ладони.

Костяшки пальцев все еще саднит после того, как я сегодня врезал Джонсу-младшему. Но, если это и есть его месть, то он не ублюдок, а последний кусок дерьма. Потому что мужчины так свои проблемы не решают. Знаю, я и сам хорош. Словно с цепи сорвался, когда увидел, как он хватает Дилан. А ведь не в моих правилах бросаться на людей с кулаками. Я был уверен, что резервы моей самодисциплины не настолько ничтожны, но даже от мысли, что эта тварь еще хоть раз коснется Дилан, у меня снова закипает кровь.

Никому не позволено вести себя с девушкой подобным образом. Тем более с моей девушкой. А Джонс-младший одних слов явно не понимает.

Но самым паршивым во всей ситуации остается то, что я снова доставляю беспокойство своей семье, потому что этот козел со своим папашей явно намерены испортить мне жизнь.

— И что... дальше? — осторожно спрашиваю я.

— Тебе предъявят обвинение. Найди адвоката или можешь воспользоваться услугами государственного защитника, — советует Джонс.

Я морщу лицо.

Твою мать.

— Сейчас сюда войдет мой подчиненный, и разговор будет более официальным. Но ты послушай меня. Это не для протокола, — Джонс склоняется ко мне. И до меня доходит, что это не допрос, потому что здесь, на хрен, нет вообще никакого протокола. Норман Джонс решил перекинуться со мной парой слов, как со старым знакомым? С чего бы это? — Мужчина не должен позволять девкам портить свою жизнь. Мы правим этим миром, не женщины. Ведь даже нашего мэра трахает какой-то рыбак, — произносит он с досадой.

Желудок сводит от его циничных слов.

— А вы разве сами претендуете? — вылетает у меня.

Джонс фыркает и ухмыляется.

— Запомни парень, все, что есть у одной, будет и у другой. Нет смысла размениваться. Я и сына своего так воспитываю, только этот олух снова меня разочаровывает. Он даже постоять за себя не смог. Смотреть было противно. Вот ты – другое дело.

— Да, сэр, я имел возможность оценить ваше блестящее воспитание, — с сарказмом замечаю. — Что до мэра Янг… Не думаю, что ей бы понравились ваши замечания.

Джонс фыркает и разражается противным смехом.

— Да брось, парень! Никто тебе не поверит! Твое слово против моего? Лучше подумай о том, что я тебе сказал. И, если уж решил прибрать к рукам дочку мэра, так думай головой, а не членом. Иначе в чем вообще смысл?

Я сжимаю кулаки и едва не прожигаю взглядом дыру в его черепе.

— Это не ваше гребаное дело, сэр, — цежу сквозь зубы.

— Да, не мое. Но все, что происходит с моим сыном – это мое дело, — бормочет Джонс. — И раз он не может постоять за себя, я это сам сделаю. Ты поймешь меня, когда однажды станешь отцом.

Его челюсть обмякает, на лбу прорисовываются глубокие морщины, а на лице застывает выражение усталости и разочарования.

Но мне плевать на него и на его отпрыска.

— Если вы закончили свою исповедь, сэр, я бы хотел закончить этот разговор. Вы нарушаете мои права. — отвечаю я.