Глава 6

Ночью в городе выпал снег. Когда я проснулась и подошла к окну, оказалось, что все вокруг укрыто толстым пуховым покрывалом. Газон превратился в белое поле, напоминавшее молочную пенку в чашке с капучино, деревья и кусты нарядились в мохнатые теплые шапки.

Часы показывали четверть седьмого. На улице было еще темно, но из-за сугробов, сверкавших в тусклом свете уличных фонарей, создавалось впечатление, будто темнота вот-вот уступит место предрассветным сумеркам.

Я натянула поверх ночной сорочки теплый халат, сунула ноги в тапочки и поспешила на крыльцо — ужасно захотелось глотнуть свежего воздуха.

Стоило выйти на улицу, как уши резанула тишина. Дом был полон звуков: в гостиной громко тикали часы, в кухне бухтел холодильник, в трубах урчала вода. Во дворе звуки пропали, словно их кто-то выключил.

Тишина казалась плотной, почти осязаемой. Она дарила упоительное чувство, словно в мире ничего больше нет. Только я, колючий морозный воздух и холодные белые просторы.

Повинуясь внезапному порыву, я раскинула руки и превратилась в галку. Стрелой взлетела в темную высь, сделала круг над домом, и полетела в сторону леса, стоявшего неподалеку.

Я не расправляла крылья много лет, поэтому сейчас упивалась свистом ветра, шелестом своих смоляных перьев, пьянящим ощущением полета и свободы, которое он дарил.

Внизу мелькали заснеженные деревья и крыши домов, и сверху казалось, будто это леденцы и имбирные пряники, подобные тем, что скоро будут продавать на новогодних базарах. Вокруг не было ни души, только в отдельных окошках светились тусклые огоньки.

Лес встретил меня морозным молчанием. Раскидистые ели, осины и дубы стояли нарядные, как гости перед царским приемом.

Я немного полетала над ними взад и вперед, а потом спланировала к маленькому озерцу, расположенному аккурат в середине массива. Летом в часы досуга я любила приходить сюда, чтобы поплавать в теплой воде. Местные жители тут не бывали: у озера имелись отвесные берега и неровный рельеф дна, из-за которого во времена оны здесь утонуло немало людей. Я таких мелочей не боялась, поэтому купалась, не думая, что кто-то меня потревожит.

Сейчас озеро было скованно льдом. Вспомнив недавний разговор с Филиппом, я решила как-нибудь явиться сюда при свете дня, расчистить сугробы и побегать на коньках. Право, получился бы отличный каток, такой же, как в моем навьем детстве.

Я немного посидела на ветке молодого дуба, росшего на заснеженном берегу, а потом поднялась в воздух и полетела обратно.

Моя прогулка длилась не более получаса, поэтому на улице все еще было темно. Когда до знакомого крыльца оставалось около десятка метров, открылась входная дверь, и на улицу вышел Суворин.

Его волосы были взлохмачены, а теплая зимняя куртка оказалась накинута прямо поверх пижамы. Филипп помахал мне рукой и поднял локоть, будто приглашая на него опуститься.

Это выглядело странно. Я все еще была птицей, а значит, узнать меня он никак не мог. Однако мужчина продолжал сверлить меня взглядом, а потом снова помахал рукой.

Я удивилась еще больше, и послушно села на его локоть.

Суворин улыбнулся.

— Ты очень красивая, — тихо сказал он. — Даже в образе галки.

У меня внутри что-то екнуло. Мгновение, и я оказалась в его объятиях — уже в человеческом обличии.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, а потом Суворин склонил голову и припал губами к моим губам.

Я растерялась. Ошарашенная, застыла в его руках — теплых, сильных... нежных.

В моей жизни было мало романтики. В Нави мужчины обходили меня стороной: о намерении Ворона выдать дочь за Милослава Усынича знал весь стольный град, и я считалась сговоренной невестой.

Здесь, на Земле, времени на личную жизнь почти не оставалось. Хотя дважды мне удавалось завести некое подобие отношений.

В первый раз — через полгода после начала ссылки. Я тогда активно училась готовить еду и уже одна, без Антона Егоровича, ходила за продуктами в магазин и на рынок. Однажды на рынке ко мне подошел Тимофей. Он помог выбрать картошку, мандарины и хурму, а потом донес мои покупки до дома.

Это был симпатичный парень, улыбчивый и невероятно скучный. Вся его жизнь заключалась в однообразной работе упаковщика на одной из городских фабрик, распитии пива с друзьями по ПТУ и походах за покупками, в которые его отправляла мать.

Антон Егорович против Тимофея ничего не имел. Наоборот, считал, что завести ухажера мне будет полезно.

Мы встречались ровно четырнадцать дней, да и те я выдержала с большим трудом. Тима был примитивен, как кирпич, и болтлив, как сорока. Он приносил мне домашние пирожки с капустой, пересказывал сплетни, услышанные от приятелей и склочных соседок, глупо шутил и громко смеялся над собственными шутками.

Мне рассказать ему было нечего. О жизни в другой реальности упоминать определенно не стоило, о Земле же я тогда знала мало и ничего такого, что могло бы заинтересовать другого человека, сообщить не могла. Впрочем, Тима в моих рассказах нуждался. Ему было довольно, что я молча слушаю его трескотню.

Поток его глупых слов был отвратительным. Как и то, что я не могла выговориться сама. В первый год ссылки меня переполняли эмоции, и я очень хотела с кем-нибудь ими поделиться. Моим единственным слушателем оставался брат, но так как у Ярополка дела обстояли гораздо хуже, чем у меня, я стыдилась нагружать его своими проблема.

В конечном итоге Тима получил отставку до того, как наши отношения приблизились хоть к какому-то подобию близости.

Со вторым ухажером все оказалось гораздо интереснее. Его звали Илья. Это был красивый мужчина лет тридцати с густыми темными волосами. Он приехал в наш город на два месяца, чтобы проконтролировать строительство какого-то важного промышленного объекта. Мы познакомились на улице: он искал ремонтную мастерскую, а я помогла ему ее найти.

Илья был начитан, вежлив и остроумен. Каждая вторая девушка оборачивалась ему вслед. Он неплохо разбирался в живописи, на досуге рисовал акварельные пейзажи, обожал рыбалку и велоспорт.

Я жила на Земле четвертый год. К этому времени я изучила немало книг и достаточно ориентировалась в местных обычаях, чтобы поддержать более-менее интеллектуальную беседу.

Новый знакомый мне нравился, а я нравилась ему. Он смотрел на меня с нескрываемым восторгом, целовал мои руки и говорил, что у меня лучезарная улыбка. Мне бесконечно льстили его комплементы, однако где-то глубоко внутри зрело неясное подозрение, будто Илья вовсе не так чудесен, как кажется.

Я привыкла доверять своей интуиции, но в тот раз заставила ее замолчать. Мне так надоела моя скучная беспросветная жизнь, что я бросилась в этот роман с головой. Наши отношения длились полтора месяца — ровно до тех пор, пока я не узнала, что Илья женат.

Эта новость стала для меня потрясением. Я понимала, что у наших отношений нет будущего, однако такой поворот событий показался мне чудовищным. В Нави узы брака принято считать священными, а к понятию семьи относиться с трепетным уважением. Оказавшись, пусть и невольно, в роли любовницы, я чувствовала себя облитой грязью с головы до ног, и, конечно же, не могла оставить этого просто так.

После окончания командировки Илья отправился домой с измененной памятью (о нашем знакомстве он больше ничего не помнил) и проблемами с мужским здоровьем. В течение трех лет эти проблемы должны были настигать его всякий раз, когда он захочет приятно провести время в компании посторонней девушки или дамы.

С тех пор романов с земными мужчинами я больше не заводила. В дальнейшем у меня несколько раз случались мелкие интрижки, но через неделю-другую все они сходили на нет.

И вот теперь я стояла на заснеженном крыльце в домашнем халате и целовалась с Филиппом Сувориным. Не просто позволяла ему себя целовать, а еще и отвечала — с неожиданной пылкостью и удовольствием.

Когда наши губы разомкнулись, Суворин посмотрел на меня таким одуревшим взглядом, что я невольно хихикнула. Филипп хихикнул в ответ — судя по всему, я выглядела такой же одуревшей, как он.

После этого меня взяли за руку и повели в дом — порыв студеного ветра живо напомнил, что на улице по-прежнему зима, а мы слишком легко одеты.

— Как ты меня узнал? — спросила я, когда мы уселись на ковре у включенного электрического камина с чашками горячего чая. — Я ведь была в облике птицы!

— Я видел, как ты вышла на крыльцо, превратилась в галку и улетела, — ответил Суворин. — Это было так... странно. Как в кино. Я не думал, что ты умеешь... ну...

— Оборачиваться? Да, умею. Я же колдунья.

— Раньше ты этого не делала.

— Не было необходимости, — я пожала плечами. — А сегодня выпал снег, и мне захотелось размять крылья.

— Где же ты была?

— Летала в лес к озеру. Там сейчас очень красиво.

Филипп кивнул и сделал большой глоток из своей кружки.

— Ты не ответил на мой вопрос, — заметила я. — Как ты меня узнал? Над этим домом птицы летают часто, и галок среди них великое множество.

— Я тебя запомнил.

— Не может быть. Все галки выглядят одинаково.

— Ты — не все, — Суворин поднял на меня глаза, и их взгляд был таким же серьезным, как прошлым утром. — Мне кажется, я узнал бы тебя из тысячи.

***

— Вира, ты понимаешь, что ходишь по тонкому льду? Страшно представить, какая случится буря, если он обо всем узнает!

Ярополк смотрел на меня из зеркала с осуждением.

Сегодня мы снова разговаривали поздно вечером. У брата состоялась очередная встреча с царевичем Аникеем, и мне не терпелось узнать, как она прошла.

Яр начал беседу издалека. Вместо того, чтобы сразу перейти к делу, он почему-то принялся расспрашивать, как я провела день, и насколько хорошим было мое настроение. Я немного удивилась, однако поведала, что все утро готовила апельсиновый кекс и пирожки с мясом, после чего потом мы с Сувориным сходили в кино, а затем поужинали в уютном ресторане на набережной. Про поцелуй на заснеженном крыльце говорить не стала, решив, что брата это не касается.

— Ох и балует тебя Филька, — усмехнулся тогда Ярополк. — Все забываю спросить, сестрица, где он берет на это деньги? Дереву понятно, что Филя влюблен в тебя по уши, потому-то старается и развлечь, и вкусно накормить. Однако ж, развлечения и еда в любой реальности стоят немало, а Суворин монет на тебя не жалеет. За эти недели на ваши прогулки он, наверное, потратил все свои сбережения.

— Его сбережения никуда не делись, — я качнула головой. — А гуляем мы на деньги, которые даю ему я.

— Ты же говорила, что он наотрез отказался их брать!

— Он и сейчас отказывается. Поэтому я подсовываю их потихоньку. Филипп несколько раз находил в доме тайники с пачками купюр. Я говорила, что их делал Антон Егорович. На Земле это называется «заначка».

— И он тебе верил?..

— А почему нет? Я его никогда не обманывала, и сейчас не обманываю. Эти тайники действительно изготовил прежний хозяин. Я просто положила в них немного наличности. Филипп выйдет на работу только в январе. Должен же он на что-то жить? Пусть думает, что находит дедушкино наследство. С меня не убудет.

Ярополк вдохнул побольше воздуха и разразился долгой речью о том, что я поступаю неправильно. Что Суворин будет глубоко оскорблен, если узнает о моей маленькой хитрости, и что я должна немедленно прекратить свою аферу с деньгами.

— С Филей нельзя портить отношения! — горячо заявил брат. — Его влюбленность — залог того, что он не освободит тебя раньше времени. А тебе в Навь нельзя. Особенно сейчас.

— А что в «сейчас» такого особенного?

Ярополк ответил не сразу. Несколько секунд он рассеянно смотрел куда-то мимо меня, а потом произнес:

— Я сегодня был на обеде у наследника Аникея.

— Ну, наконец-то, — усмехнулась я. — Я уж полчаса жду, когда ты об этом заговоришь.

Брат на мою реплику не отреагировал.

— Посидели мы душевно, в маленькой теплой компании. Был я, царевич, его мать — вдовствующая царица Прасковея, и Милослав Усынич.

— Вот как...

— Знаешь, сестрица, Милослав за годы нашей разлуки сильно изменился. Я имею в виду, внешне. Помнишь дядьку Усыню? Сынок ему теперь не уступает, а в чем-то даже превосходит. В былые годы по сравнению с отцом он смотрелся, как березка возле столетнего дуба. А ныне высок, как утес, могуч, как медведь. И глаза у него теперь такие... жесткие. Равнодушные. Он явно считает себя сильнее всех. И, думается мне, считает вполне заслуженно.

— Как Милослав тебя встретил?

— Спокойно. Обниматься не полез, руки не подал. Вежливо поклонился и все.

— Что ж. Правильно сделал.

— Конечно, правильно. Если бы он хоть как-то напомнил о нашей былой дружбе, я бы не сдержался, Виринея. Смотреть на его мерзкую рожу та еще радость, а уж терпеть показное дружелюбие...

Ярополк поморщился.

— Я ему тоже поклонился — молча и холодно. Затем нас пригласили за стол. Угощали по-царски, как и положено. Одних мясных блюд было пять или шесть. Придворные повара постарались на славу... Царевич, кстати, сидел над тарелкой, как пень. За всю трапезу не промолвил ни слова и почти ничего не ел.

— Видать, кусок ему в горло не лез.

— Это точно. Зато царица трещала без умолку. Рассказывала, как сильно поменялись времена, и как они с наследником рады моему возвращению. Чародеи, мол, совсем распоясались, ведут себя дерзко и пренебрежительно: смотрят свысока, говорят сквозь зубы, на царевичевы повеления плюют, едва ли не каждый день устраивают собрания, а что на них обсуждается, никому не говорят.

— Прасковея напугана?

— Не то слово, сестрица. Они с Аникеем растеряны и живут в постоянном страхе. Причем боятся всего и сразу: придворных магов, возможного бунта, и меня самого — до кучи. Эти люди привыкли жить в свое удовольствие и решительно не понимают, что им теперь делать. Они по-прежнему первые лица страны, а обращаются с ними так, будто их со дня на день вышвырнут из дворца на улицу.

— А что Милослав?

— А ничего. Спокойно ел жареную дичь, молча кивал, иногда поддакивал. Заговорил всего один раз, зато от его речей по моей спине мурашки табунами бежали. Ближе к концу обеда, царица стала расспрашивать, как я обустроился в новом тереме. Я, конечно, ответил: мол, спасибо, матушка государыня, все у меня хорошо, всем я очень доволен. Она заулыбалась, начала рассуждать, что теперь-то у меня дела пойдут на лад. Как в столице освоюсь, да ближний круг к порядку призову, можно будет меня женить. Я, мол, и богат, и родовит, и магией наделен, и царской милостью не обижен. А уж какой красавец — любо дорого посмотреть. Всякая знатная девушка посчитает за счастье выйти за меня замуж. Я в ответ улыбнулся, а царица приободрилась и говорит: «С женитьбой, Ярополк Воронович, вам тянуть не надобно. А то будете, как Милослав Усынич. Молодец хоть куда, самый завидный столичный жених, а к алтарю идти не желает. Уж сколько вокруг него девиц, родовитых да пригожих, а он от них нос воротит». А Милослав усмехнулся и отвечает: «Как же, матушка Прасковея Никифоровна, от них носа не воротить, если у меня есть невеста — Виринея Вороновна, родная сестрица вашего дорогого гостя. Меня с ней еще покойный батюшка сговорил. Сговор этот никто не разрывал, и я от него отказываться не намерен. Мне другой невесты не надобно. Вот вернется Виринея из ссылки, тогда можно честным пирком, да за свадебку».

У меня внутри все заледенело.

— Говорил он это, сестрица, глядя мне прямо в глаза, — продолжал Ярополк. — Глядел без вызова, уверенно и спокойно. Я сначала хотел ему возразить. Мол, прежде чем свадьбу играть, надо у невесты спросить, нужна ей эта свадьба или нет. А потом меня, как молнией ударило. Я вдруг со всей ясностью осознал: ради этого он и затеял историю с амнистией.

— Ради женитьбы?..

— Ради твоего возвращения в Навь. Усыничу надо, чтобы ты была подле него. Ничего мудреного в этом нет: у Милослава остался родовой артефакт Вороновичей, а ты в нашей семье по-прежнему самая сильная. Если сложить вас вместе — тебя и артефакт, получится такая мощь, которая ближнему кругу и не снилась. Меня же из Даливеи выдернули за компанию. Такой ценности, как ты, я не представляю, могу, разве что, быть где-нибудь на подхвате.

— Ты способен стать веской причиной для моего возвращения в Навь, — пробормотала я. — Я могу перешагнуть границу миров хотя бы для того, чтобы обнять тебя после долгой разлуки.

— Это возвращает нас к тому, что делать тебе там нечего, — серьезно произнес Ярополк.

— Тебе тоже, — так же серьезно ответила я. — Ты ведь понимаешь, что если я не вернусь по своей воле, Милослав может меня заставить? Что ему стоит обвинить тебя в очередном преступлении, а затем поставить ультиматум: или я возвращаюсь, или он казнит моего брата.

— Усынич это может, — усмехнулся Ярополк. — Но, я думаю, в ближайшее время ничего такого мне не грозит. Грядет коронация и возможный мятеж. Милославу сейчас отвлекаться некогда. Я, кстати, рассказал тебе не все. Когда обед закончился, и я отправился восвояси, на крыльце меня перехватил один из дворцовых прислужников и передал записочку от первого министра. Оказалось, это приглашение на встречу. Усынич предлагает поговорить с глазу на глаз.

— Когда?

— Завтра утром в Геромоновых садах. Помнишь такие? Их разбили на окраине города незадолго до моего суда.

— Да, припоминаю.

— За тридцать лет они превратились в огромный парк. Я ездил на них посмотреть и остался доволен. Это отличное место для свиданий — никто тебя не увидит и не услышит. Раз Усынич не стал вызывать меня к себе, значит, намерен обсудить что-то секретное. Уверен, разговаривать мы будем о тебе.

— Прекрасно. Это удачная возможность разорвать сговор и освободить меня от жениха. Как единственный мужчина в нашей семье, ты имеешь на это полное право.

Лицо Ярополка стало больше — брат приблизил его к зеркалу почти вплотную.

— Давай не будем торопиться, — он заговорщицки мне подмигнул. — Сначала я послушаю, что этот жених мне скажет. Мы ведь решили действовать не силой, а хитростью, помнишь? Вдруг нам будет полезно, если ты еще немного походишь в невестах?

Я вздохнула и махнула рукой.

***

Утром Суворин потащил меня на Липовый бульвар — большую городскую площадь, расположенную у здания мэрии.

Когда-то на этом месте действительно был бульвар. Антон Егорович любил вспоминать, как в детстве гонял по нему голубей, а повзрослев, жаркими летними вечерами прогуливался там с друзьями и подругами. Потом центральные улицы перестроили, и на месте бульвара появилась просторная площадка, на которой оказалось удобно проводить праздники. Название для новой площади придумывать не стали, решив, что оно только запутает горожан.

Сегодня на Липовом бульваре открывалась новогодняя ярмарка с ледяными фигурами, катком и главной городской елкой.

Желание Суворина потолкаться среди торговых рядов меня удивило. Его покойный дед часто рассказывал, что двоюродный внук не любит народные гуляния, и по доброй воле участия в них не принимает. Сегодня же у главной елки должен был собраться едва ли не весь город.

— Хочется атмосферы праздника, — объяснил Филипп, когда я спросила, уверен ли он, что нам стоит туда идти. — На площади наверняка будет здорово.

Мне не хотелось ни праздника, ни ярмарки, ни елки. Я желала мерить ногами комнату и ждать нового сеанса связи с Навью. Пока я мирно попивала чаек в теплой уютной кухне, Ярополк шагал по заснеженным дорожкам Геромоновых садов в компании Милослава, и одному небу было известно, чем закончится эта прогулка.

— Ты вчера снова разговаривала с братом? — спросил Филипп, явно заметивший мою нервозность.

Я кивнула.

— Надо полагать, дела у него идут не очень?

— Мягко говоря. Хотя сам он считает, что ему везет, причем, по-крупному.

— Расскажешь?

По моим губам скользнула усмешка. Удивительное дело, стоит Суворину произнести это слово, как я рассказываю ему все без утайки. Наверное, все дело в его ласковом голосе. А еще в том, что я ужасно хочу об этом поговорить.

Посвящать Филиппа в перипетии придворных интриг я не стала, ограничилась общей картиной нарастающих неприятностей. Суворин внимательно меня выслушал, после чего заявил, что теперь мы точно должны пойти на новогоднюю ярмарку.

— Брату ты ничем сейчас не поможешь, — серьезно сказал он. — Зато нервы себе испортишь изрядно. Что толку метаться из угла в угол, если от тебя ничего не зависит? Ярополк прав, в Навь тебе сейчас возвращаться нельзя. Однако мыслями ты давно в ней. Может, стоит хотя бы ненадолго отвлечься? Я уверен, брат не станет вызывать тебя прямо сейчас. Надо же как-то скоротать время до вашего разговора!

На Липовый бульвар мы отправились после завтрака. И, как выяснилось, правильно сделали.

На площади уже играла веселая музыка, в ярком солнечном свете сверкали пушистые сугробы, переливался золотыми бликами большой пузатый самовар. От дощатых домиков, украшенных разноцветными гирляндами, доносился запах корицы и сладкого имбирного теста. Торговцы уже разложили на прилавках елочные игрушки, ворохи самодельных браслетов и бус, вязаных мишек и котят, деревянных щелкунчиков и кучу других симпатичных новогодних безделушек.

Народу пока было мало. Торжественное открытие ярмарки должно было состояться только через час, поэтому среди рядов прогуливались не более двух десятков человек.

Мы с Сувориным купили по стаканчику безалкогольного глинтвейна, а потом большущий пакет фруктовых леденцов и десяток пряников в белой, зеленой и оранжевой глазури. После этого Филипп заявил, что желает сделать мне подарок, и повел к разноцветным палаткам, чтобы я выбрала его сама. Я внимательно осмотрела ассортимент у трех мастериц и остановилась на симпатичной бисерной брошке, выполненной в виде изящной черной птицы.

— В моем мире украшения принято зачаровывать на удачу, — сказала я, когда мы отошли от прилавка. — Особенно те, которые идут в подарок.

— Но ведь я не колдун, — удивился Филипп.

— Это не имеет значения. Если ты возьмешь брошку в руки и пожелаешь мне чего-нибудь хорошего, она станет волшебной. По крайней мере, для меня.

Суворин немного подумал, потом протянул ладонь, и я вложила в нее бисерную птичку. Филипп сжал ее двумя руками и произнес, глядя мне в глаза:

— Виринея, я хочу, чтобы эта вещица стала твоим талисманом. Чтобы она не просто приносила удачу, но и делала тебя сильнее, настолько, насколько это возможно. Чтобы с ее помощью ты могла победить любого противника, который встанет на твоем пути.

Суворин не видел, как с каждым его словом брошь начинала светиться лиловым светом — сначала тускло, а потом все ярче и ярче. Искренность, идущая от самого сердца этого человека, привела в действие магические потоки реальности, и они оставили на бисерной фигурке отпечаток — плотный и живой, готовый в нужный момент вспомнить сказанные слова и превратить их в настоящее волшебство.

Когда Филипп замолчал, свечение исчезло. Теперь магия будет спать, но немедленно проснется, как только мне потребуется ее помощь.

Я осторожно забрала брошь, а потом привстала на цыпочки и горячо поцеловала Суворина в губы.

— Я тоже хочу сделать тебе подарок, — сказала ему. — Подожди меня минутку.

Я вернулась к одному из прилавков и купила подвеску — серебристое перо на коротком черном шнурке. Она бросилась мне в глаза сразу, как только мы явились на ярмарку.

Подойдя к Суворину, я надела ему подвеску на шею.

— Это перышко — твой путеводный артефакт, — серьезно сказала ему. — Оно не даст тебе сбиться с дороги, какой бы она ни была, уберет преграды и приведет к намеченной цели.

— То есть, если я захочу защитить докторскую диссертацию, перо мне в этом поможет? — шутливо поинтересовался Филипп.

— Именно, — кивнула я.

Суворин спрятал кулон под куртку и тоже меня поцеловал.

***

Мы гуляли по площади больше двух часов. Обменявшись подарками, купили для кухни новый набор полотенец, посмотрели соревнования по перетягиванию каната, торжественное открытие городской елки и несколько номеров последовавшего за ним концерта.

Мороз с каждой минутой крепчал. Замерзшие, но чрезвычайно довольные мы, наконец, вознамерились вернуться домой.

К площади нас привез автобус, а обратно было решено уехать на такси. Дрожать на холодной остановке никому из нас не хотелось.

Стоило немного отойти от шумной толпы, что толкалась теперь локтями на Липовом бульваре, как за нашими спинами раздался веселый голос:

— Филька! Суворин! Ты, что ли?

Мы обернулись и увидели высокого мужчину в длинной объемной куртке. Он был полный, широкоплечий, с круглыми, красными от мороза щеками и глубокой складкой между бровей. Мне почему-то подумалось, что он похож на старый советский холодильник, каким в свое время пользовался Антон Егорович.

— Привет, Володя, — Филипп вежливо улыбнулся и протянул ему руку. — Какими судьбами?

— Привет, привет, — тот схватил ладонь моего спутника двумя огромными лапами и так радостно ее затряс, словно Суворин был его самым добрым и любимым другом. — Давненько мы с тобой не виделись, да? Я в этом городишке живу уже шестой год! Работаю замом коммерческого директора на местном заводе. Дом строю, машину недавно купил. Новую! Вон она стоит, видишь? Лучшая в своем сегменте. Полный фарш! А ты-то какими судьбами здесь очутился?

— Приехал, чтобы похоронить деда, и продать его дом.

— А, наследство! — заулыбался Володя. — Наследство — это хорошо. Сбагришь дедову халупу, будут тебе денежки. У самого-то, небось, в карманах по-прежнему ветер свистит? А, Филька? Все еще в школе лоботрясам про битвы да революции рассказываешь?

— Рассказываю, — сдержанно кивнул Филипп. — Но уже не в школе.

— Ну, тут уж кто на что учился, — согласно кивнул «холодильник». — Мой тебе совет: бросай это глупое дело. На битвах да революциях шубу жене не купишь, — он небрежно кивнул в мою сторону. — У моей Вальки этих шуб уже четыре штуки! Каждую зиму новую покупает, вот как! Скоро вешать будет некуда... Ладно, передавай приветы родителям. Они, кстати, еще живые?

— Живые.

— Ну и, слава Богу. Бывай, Суворин.

Володя махнул рукой и тяжелой грузной походкой направился к автомобильной стоянке.

— Какой неприятный тип, — сказала я, когда мужчина отошел достаточно далеко. — Это твой приятель?

— Вроде того, — равнодушно кивнул Филипп. — В детстве мы жили в соседних подъездах. Не обращай на него внимание. Володя очень себялюбив и считает, что устроился в жизни лучше всех.

— Это заметно.

— Что поделать, он таким был всегда.

Я усмехнулась.

Да-да, мне такие люди тоже попадались неоднократно. Свои успехи, даже самые незначительные, они возводят в абсолют. Будучи мелкой и неразвитой личностью, которая ничего из себя не представляет, они твердо уверены, будто имеют право осуждать, раздавать «полезные» советы, умничать и самоутверждаться за счет других людей. Они не способны прожить ни единого дня, чтобы не сообщить окружающим, насколько блестяще проводят время, а их бестактность порой бьет все возможные рекорды.

После любой, даже самой короткой, встречи с такими личностями мне хочется принять душ или хотя бы помыть руки.

Фу, гадость.

— Мы не общались с Володей много лет, — продолжал между тем Суворин. — И в следующий раз увидимся очень не скоро. Возможно, не увидимся больше никогда. Кстати, Вира. А у тебя есть друзья?

Ответила я не сразу.

С друзьями в моей жизни было не многим проще, чем с возлюбленными. В Нави у меня имелось много приятельниц и одна подруга — Сусанна. Прекрасная добрая девушка, верная наперсница, дочь того самого чародея, что поддержал моего отца в восстании против царя Епифана.

В последний раз я видела ее на улице, когда меня после суда отвозили в тюрьму перед отправкой на Землю. Сусанна тогда плюнула мне в лицо и окатила такими ругательствами, от которых присвистнули даже бывалые конвоиры.

Мятеж проехал по ее семье тяжелым железным колесом: два старших брата погибли во время захвата столицы, отец сложил голову на плахе, молодой муж, служивший в одной из царских канцелярий, лишился должности и всех наград, а Сусанну и ее мать затаскали по допросам. Ей требовался кто-то, на кого можно было выплеснуть свое горе, и она выплеснула его на меня.

В изгнании знакомствами я также обросла очень и очень изрядно. Среди моих приятелей значились продавцы, аптекари, доктора, и даже сотрудники коммунальных служб. Подруг же было всего две.

С одной я познакомилась в первый год своей ссылки. Ее звали Наташей.

Наша дружба началась с того, что я отогнала от нее бродячую собаку. Наталье понравилась моя решительность, и следующие восемь месяцев мы были не разлей вода.

По правде сказать, дружбой это следовало называть с большой натяжкой. Мы сошлись, как в море корабли — случайно и вопреки собственным характерам. И разошлись точно так же.

Наташа оказалась глупа и неразвита, как бывший приятель Суворина. Все ее желания и стремления сводились к тому, чтобы хорошо жить и ничего для этого не делать. А пределом мечтаний было найти богатого мужа, который доставал бы ей деликатесы и красивую одежду.

Наш тандем сформировался по принципу «Звезда микрорайона и ее глупая подруга». Наташа относилась ко мне со снисходительным высокомерием, а я, стиснув зубы, его терпела. В этом был особый расчет: мне требовалось, чтобы она в максимально короткий срок социализировала меня в этом мире. Я сказала ей, что приехала к дядюшке из глухой деревни, и понятия не имею, как надо вести себя в городе. Наташа проглотила эту историю, не жуя, и с удовольствием взяла на себя роль наставницы. Чрезвычайно говорливая, она с воодушевлением просвещала меня в вопросах моды, макияжа, популярной музыки и кино, а также обучала стратегии поведения с мужчинами.

Кавалеров у подружки оказалось полно, она меняла их каждые два-три месяца. Благодаря этому я имела возможность внимательно рассмотреть их типажи и убедиться, что земные мужчины ничем не отличаются от навьих.

Любимым Наташиным развлечением было указывать мне на «провинциальное» происхождение, а еще критиковать — одежду, походку, манеру улыбаться и все остальное. Я мягко ее одергивала, преодолевая желание телепортировать нахалку на Северный полюс. Мне было неприятно, что за мой счет самоутверждается такая пустая особа, но я усилием воли подавляла разгоравшийся в груди гнев и заставляла себя улыбаться.

Когда же Наталья научила меня всему, что требовалось, я с большим удовольствием от нее избавилась. Это оказалось не сложно. Стоило несколько раз достойно ответить на ее шутки о моем внешнем виде и не смешно пошутить о ней самой, как наши отношения тут же были разорваны. Наташа так сильно обиделась, что перестала замечать меня на улице, а через некоторое время вышла замуж и куда-то уехала.

Вторую подругу звали Елизаветой Максимовной, хотя все вокруг называли ее просто Лизой. Эту женщину я до сих пор считаю самым добрым и светлым человеком из всех, с кем сводила меня судьба.

Когда мы с Антоном Егоровичем переехали в новую квартиру, она оказалась нашей соседкой по лестничной клетке.

Лизе было сорок восемь лет. У нее имелся муж, сын-студент, собака Дана и удивительный взгляд на жизнь. Когда-то давно Лиза пережила серьезную болезнь, и этот недуг научил ее радоваться каждому прожитому дню.

— Как-то раз мой лечащий врач заявил, что моим родственникам можно потихоньку готовиться к похоронам, — рассказывала она. — «У вас все настолько плохо, что до сорока лет вы точно не доживете». Мне тогда было тридцать семь. В свой сороковой день рождения я закатила пир на весь мир. Я не только выжила вопреки страшным прогнозам, но и поняла, как именно должна жить дальше — с радостью и улыбкой.

Она и правда всегда улыбалась. Насмешливо, когда рассказывала о своем крикливом начальнике. С воодушевлением, когда хвалилась успехами сына. С печальным пониманием, когда я жаловалась ей на хамоватую сожительницу Антона Егоровича или рыдала на ее плече, тоскуя по родному дому.

— Запомни, девочка моя, не бывает больших проблем, бывают маленькие личности, — однажды сказала мне Лиза. — Главное, что ты жива, и имеешь силы двигаться и смеяться. Все остальное — мукА.

— Почему мука? — удивилась я тогда.

— Есть такая поговорка: перемелется — мука будет. Проблемы, заботы, злые слова — все это пройдет и забудется. Заметь, каждый человек сам себе мельник: захочет, возьмет свои печали, перемелет и выбросит, а захочет, будет перебирать их долгие годы, как драгоценные камни. Я, например, их перебирать не желаю. Жизнь слишком коротка и прекрасна, чтобы тратить ее на такую ерунду.

Иногда мне казалось, что из нас двоих волшебницей является именно Лиза. Ее внутренний свет был так ярок и силен, что озарял собой все вокруг. Рядом с ней становилось тепло и уютно, как суровым морозным вечером возле горячей печки.

Я приходила к ней в гости дважды в неделю. Всякий раз она радовалась мне, как после долгой разлуки, угощала вкуснейшими домашними кексами, рассказывала забавные истории, подсмотренные в автобусе или на улице.

К сожалению, наша дружба продлилась недолго. На пятьдесят третьем году своей доброй прекрасной жизни Лиза умерла. Муж с большим трудом достал ей путевку в санаторий, и в первый же день после приезда она скончалась там от гипертонического криза.

На похоронах я ревела в голос. Лизин сын обмолвился, что отголоски былого недуга беспокоили его мать долгие годы. Ни один ее день не проходил без уколов или таблеток, а я ничего об этом не знала. Подруга никогда не жаловалась на здоровье, а я не догадалась посмотреть, как работают ее внутренние органы.

Лизину смерть я переживала тяжело, почти так же, как смерть отца. С тех пор близких друзей в моей жизни не было.

***

— Виринея?

Я подняла на Суворина глаза.

— У меня есть много знакомых, — негромко ответила ему. — А друзей нет. Так уж вышло.

Филипп понятливо улыбнулся и предложил мне локоть. Оказалось, что пока я размышляла, он вызвал такси, и оно уже было в пути.

Мы перешли дорогу и зашагали к повороту, у которого нас должна была подобрать машина.

Порыв студеного ветра бросил в лицо горсть колючих снежинок, и я пожалела, что не могу прямо сейчас открыть окно телепорта, чтобы в мгновение ока перенестись домой. Вокруг находилось много людей, а искать пустынный двор или переулок было и долго, и холодно.

Когда до поворота оставалось не больше тридцати метров, в моей груди зашевелилось смутное беспокойство, а затем молнией пронзило ощущение надвигающейся беды.

Я крепче ухватила Суворина за руку, и когда он поднял ногу, чтобы перешагнуть крышку канализационного люка, резко дернула на себя

Филипп отшатнулся назад. В тот же миг на люк рухнула ледяная глыба, сорвавшаяся с крыши многоэтажного дома.

— Ничего себе, — присвистнул Суворин, оглядывая глыбу круглыми от испуга глазами. — Вира, ты только что спасла мне жизнь. Если бы эта сосулька стукнула меня по затылку, вместо такси можно было вызывать катафалк.

Я подняла голову и посмотрела вверх. На мгновение мне показалось, будто от края крыши метнулась в сторону мохнатая черная кошка.

— Идем, — поторопил меня Филипп. — Машина уже приехала.

***

Ярополк выглядел задумчивым и уставшим.

— Судя по тому, что ты находишь в тереме, а не в тюрьме, твое свидание с Милославом прошло хорошо, — сказала я.

Брат криво усмехнулся.

Ментальный зуд межмирного сигнала я уловила, когда на город опустились ранние зимние сумерки. Суворину позвонили из риелторской конторы, поэтому я оставила его разговаривать по телефону и поспешила ответить на вызов.

— Усынич тебе угрожал? Или, наоборот, пытался подкупить?

— Ни то и ни другое, — Яр качнул головой. — Скажем так: он сумел меня удивить.

Брат немного помедлил, а потом начал рассказывать. Я слушала его слова, а перед моим внутренним взором, как наяву, вставала картина их встречи...

...Вдоль центральной аллеи Геромоновых садов лежат высокие сугробы. Деревья и кусты укрыты снегом. В воздухе парят магические огоньки, освещающие путь любителям ранних прогулок. Вокруг нет ни души. Тишину садовых дорожек не нарушает ни ветер, ни крики птиц.

Ярополк явился в назначенное место раньше на четверть часа, а Милослав уже ждал его там.

Никто из них не подал другому руки, оба ограничились холодным вежливым кивком.

Ярополк заговорил первым.

— Я тебя слушаю. Зачем ты меня позвал?

— Хотел задать тебе вопрос, — голос Милослава тверд и спокоен, так же, как и его взгляд. — Как ты смотришь на то, чтобы продолжить дело наших отцов?

Брови брата удивленно взлетают вверх.

— Дело отцов?.. Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду государственный переворот с последующей сменой правящей династии.

— Погоди, — еще больше удивляется Яр. — Ты же амнистировал меня, чтобы этого не допустить. Разве нет?

Милослав усмехается и жестом приглашает Ярополка пройтись по аллее.

— Прежде, чем ты плюнешь мне в лицо, позволь кое-что разъяснить. Я знаю, вы с сестрой считаете меня грязным предателем, сволочью и убийцей. Если помнишь, тридцать три года назад я пытался объяснить вам свой поступок. Но вы были так злы и обижены, что не стали меня слушать. Быть может, ты назовешь меня двуличным лицемером, однако я был и остаюсь горячим союзником Ворона Вороновича. Я считал и считаю, что нашему царству пора поменять правителя. Династия драконов себя исчерпала. Ее наследники слабы морально и физически. Они утратили способность к обороту, растеряли остатки ума и ни к чему более не годны. Однако отцы выбрали для бунта неудачное время. У Епифана были сильные союзники, которые растерли бы нас всех в муку. Я говорю не только о его троюродных братьях, Ярополк. У царя имелась мощная поддержка в лице южных соседей, с которыми он заключил отвратительный торговый договор, из-за чего четверть доходов нашей страны утекала в чужую казну. Эти молодцы костьми бы легли, чтобы подавить наш мятеж. Помнишь, по задумке отцов, вы с Виринеей должны были выступить против войска царя Алирея? А остальные войска? Кто выступил бы против них? Даже самый великий колдун не способен быть одновременно в трех местах! Я пытался объяснить это батюшке, но он от меня отмахнулся. Они с Вороном были уверены, что на помощь Епифану двинутся только драконы. Остальным, мол, своя рубашка ближе к телу, и в дела соседей они вмешиваться не станут. У меня же при дворе имелось немало друзей, которые знали: в случае опасности южным царям тут же отправятся весточки с зовом о помощи. Колдуны у них, как на подбор, сильные и злобные. Можешь ли ты представить себе, Ярополк, какие бы потери мы понесли, если бы они на нас набросились? Благодаря моему «предательству» погибли в общей сложности сто человек. Если бы я не вмешался, хоронить бы пришлось не менее двух тысяч.

Ярополк поджимает губы. Он бледен, а в его глазах то и дело вспыхивают красноватые огоньки. Брат с большим удовольствием обсудил бы сейчас с Милославом этический аспект его поступка. Если Усынич так умен и дальновиден, значит, тридцать три года назад он сумел бы найти слова, чтобы убедить заговорщиков повременить с государственным переворотом. Усыня и Ворон всегда прислушивались к его словам и столь важные сведения не проигнорировали бы никогда. В крайнем случае, он мог обо всем рассказать нам, и мы давили бы на родителей втроем.

Милослав лжет. Или не договаривает что-то важное.

Брат делает короткий вдох и заставляет себя слушать дальше.

— Мне больно от того, что среди погибших были наши отцы, — продолжает Милослав. — Однако, это политика. Она жестока и равнодушна. Их нельзя было спасти, Яр. Зато я сумел спасти вас с Виринеей. Знаешь, что с вами собирались сделать?

— Казнить?

— Нет. Казнить бы вас точно не стали. Я ведь никому не признался, что вы тоже замешаны в мятеже. Вас отправили бы в Магрианскую пустыню.

— Магрианская пустыня находится в Нави, — замечает Ярополк. — Чем она хуже Земли и Даливеи?

— Я объясню на конкретном примере. Помнишь Феофана Дормидонтовича?

Брат кивает. Еще бы не помнить! Именно этого чародея, сильного, знатного, родовитого, отцы хотели сделать новым государем.

— Так как столицу он не штурмовал, а на допросах уверял, что о планах заговорщиков ничего не ведал, его как раз в эту пустыню и отправили. Знаешь, сколько он там прожил? Ровно две недели. А потом скоропостижно скончался.

— И от чего же?

— Запнулся о порог, упал, ударился головой — и все.

Мужчины обмениваются понимающими взглядами.

— Тебя и твою сестру ждала бы та же участь, — говорит Милослав. — Я убедил Епифана, что отослать вас в другие миры, будет надежнее. Мол, вы не только окажетесь унижены рабским служением местным людишкам, но и быстро погибнете от непривычного климата и болезней. Епифан мне верил, как брату, поэтому пошел на уступку. Теперь он мертв, его наследник слаб, беспечен и глуп, южные соседи второй год воюют из-за спорных земель, царя Алирея сменил на престоле его старший сын Юсуф, серьезно уступающий отцу в опыте, хитрости и коварстве. Удобнее случая, чтобы сменить династию, и придумать нельзя.

— Наследник уверен, что ты на его стороне.

— Я всегда на своей стороне, Ярополк, — холодно улыбается Милослав. — Думы Аникея — не моя печаль. Я просто хочу, чтобы переворот прошел тихо и, по возможности, без кровопролития. Я даже надеялся уговорить царевича отречься от престола. Посулил бы ему безбедную жизнь, защиту и кучу всевозможных милостей. Поверь, парень бы согласился.

— Выходит, твои мечтания совпадают с желанием ближнего чародейского круга. Все вы хотите посадить на трон другого человека, так? Если Аникей способен мирно передать вам власть, в чем, собственно, дело? Откуда взялась чехарда с мятежом? Почему царевич и царица дрожат, будто зайцы, и клянут ближний круг, как врагов?

— У страха глаза велики, — хитро улыбается Милослав. — Ближний круг сейчас разделен на две части. Первая часть полностью на моей стороне. Вторая держит нейтралитет, ей все равно, кто будет править страной, лишь бы новая власть не тронула ее положение и богатство. Тут дело в другом.

— И в чем же?

— Судьбой царевича заинтересовались родственники — все те же драконы. Наша страна — их любимая кормушка, и отказываться от нее они не желают. После смерти Алирея у них появилось немало забот, однако Юсуф пообещал «милому брату» в случае чего прислать отряд огнедышащих тварей, дабы те заживо сожгли всех, кто рискнет его обидеть. Думаю, ты понимаешь, Ярополк, насколько могучими противниками являются эти змеи.

— Я правильно понимаю: это ты пустил байку о готовящемся мятеже?

— Это вовсе не байка, — усмехается Милослав. — Переворот будет. Более того, он неизбежен. Другое дело, как он пройдет... Несколько раз я заговаривал с царевичем об отречении. Уверял, что это лучший способ наладить отношения с колдунами, но он неизменно отвечал: Юсуф меня выручит. Мне удалось убедить Аникея, что у его брата немало собственных дел, и рассчитывать, будто он возьмет на себя все его заботы, очень и очень неправильно. И что если он хочет сохранить трон, нужно найти верных людей в своем государстве. Чародеи ближнего круга старательно демонстрируют царской семье свое презрение, поэтому Аникей с Прасковеей и дрожат, как зайцы. Они согласны на все, лишь бы сохранить свой титул. Даже на то, чтобы вернуть в Навь чародеев, которые способны победить огнедышащих бронированных чудищ.

— И это подводит нас к цели этого встречи, — кивает Ярополк. — Я против драконов, что былинка против ветра. Шкуру кому-нибудь из них, может, и подпалю, но целое войско остановить не сумею. На кой демон я тебе нужен, Милослав?

— Не прикидывайся дураком, — голос Усынича тих и серьезен. — Мне нужна твоя сестра, и ты это знаешь. Честно говоря, я надеялся, что вы вернетесь в Навь вместе. Тогда бы переворот можно было устраивать прямо сейчас. Усиленная артефактом и твоей поддержкой, Виринея размазала бы драконов, как ящериц. Поверь, после этого ваша семья получила бы такие привилегии, каких у нее не бывало никогда.

— Допустим, — кивает Ярополк. — Но скажи, кого же ты намерен посадить на престол? Уж не себя ли любимого?

— Почему бы и нет? — усмехается Милослав. — Я умом не обижен, у власти стою давно, о благе нашей страны пекусь гораздо больше, чем законный царевич. Как по мне, лучшего правителя, чем я, государству не сыскать. Епифан за годы своего бездарного правления поставил царство на колени. Я же подниму его в полный рост, верну былое величие. Соседи снова будут нас бояться и уважать! Никто не посмеет бросить в нашу сторону косого взгляда! Своих наследников я стану воспитывать в этом же ключе. Они будут сильными, решительными, способными вести страну к дальнейшему процветанию.

— А наследников, стало быть, тебе родит Виринея, — понятливо кивает брат. — Сразу после того, как уничтожит драконов и приведет тебя к власти.

— Именно, — серьезно отвечает Милослав. — Твоя сестра станет царицей, Ярополк. Могли ли вы с Вирой такое представить? Она будет прекрасной государыней, я уверен. С ее-то умом, волей, характером! А уж какие могущественные колдуны родятся от нашего союза!..

— Осталось только уговорить Виринею вернуться в Навь.

— Это, Яр, будет твоей заботой. Я честно обо всем рассказал, теперь твой ход. Я знаю, Вира мне не доверяет. Что ж, она имеет на это право. Я хочу, чтобы ты пересказал ей наш разговор. Она должна понимать, какие широты откроются ей, если она мне поможет. Заметь, Ярополк, это нужно сделать как можно скорее. До коронации Аникея остаются считанные дни. В столицу вот-вот начнут стягиваться иностранные гости. Мы должны провернуть наше дело в самое ближайшее время.

— Боюсь, все не так просто, как ты думаешь, Милослав. Видишь ли, в чем дело: сестре понравилось жить на Земле, и она не хочет возвращаться в родную реальность. Вира говорила мне об этом много раз. А уж теперь, когда у нее сменился хозяин, она, тем более, никуда не уйдет.

— Это еще почему?

— Потому что у них любовь. По крайней мере, у него к ней точно. Он вокруг нее ходит, как павлин возле павушки. Того и гляди, замуж позовет. И есть вариант, что она согласится. Делай выводы, Милослав. Для женщин чувства гораздо важнее денег и власти. Что стоит Виринее наплевать на тебя и на царство, и остаться на Земле с Филиппом Сувориным? До конца весны она к нему привязана тюремными чарами и точно никуда не денется. Попытаешься отвязать ее силой, получишь отпор: если Вира увидит рядом с Филей твоих менталистов, раскидает их, как хлебные крошки. А она увидит, Милослав. Они теперь все время вместе. И днем, и быть может, даже ночью.

Взгляд Усынича становится хмурым.

— Я повторяю свою просьбу, Ярополк. Поговори с сестрой. Перескажи нашу беседу, обрисуй перспективы. С Сувориным и тюремными чарами мы как-нибудь разберемся. Главное, чтобы Виринея вернулась в Навь.

На губах Яра появляется кривая усмешка.

— Ты затеял большую игру, Милослав. Однако меня удивляет твоя откровенность. В свое время мы расстались при очень непростых обстоятельствах. Что, если после этой прогулки я поеду к царевичу Аникею, и все ему расскажу? Неужели ты этого не боишься?

— Не боюсь, — Усынич невозмутимо пожимает плечами. — Не забывай, Ярополк, кто ты, а кто я. Аникей считает меня верным другом и союзником. Ты же не вызываешь у него ни капли доверия. Он принял и обласкал тебя только потому, что об этом попросил его я. Попытайся очернить меня в его глазах, и снова попадешь в опалу. А еще навлечешь на себя мой гнев. Я теперь сижу высоко. В случае чего, мне не составит труда достать тебя, откуда угодно, хоть с облаков, хоть со дна морского. И кстати. Дорога в другие реальности для тебя закрыта. Все хранители межмирных рубежей получили приказ не подпускать тебя к порталам. Делай выводы, Ярополк. Хотя, как по мне, вывод тут один. Как бы ты ко мне ни относился, со мной лучше дружить, а не враждовать.

Когда брат замолчал, повисла тишина. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я переваривала услышанное, Яр ждал моей реакции.

— Ну, — поторопил меня он, — что скажешь?

Я развела руками. Что тут можно сказать? Что ему надо было сразу убегать из Нави на Землю? Что Милослав может в любой момент свернуть брату шею? Что мы оба попали в ощип, как безмозглые куры?

— Хотелось бы тебе стать царицей, Виринея?

— Нет, — я покачала головой. — Не хотелось бы ни в коем случае.

— Вот и прекрасно, — кивнул Ярополк. — А раз так, придерживаемся прежнего плана. Ты расправляюсь с Усыничем, а ты ждешь меня на Земле. Я его угроз не боюсь, и ты не бойся, сестрица. Договорились?