Глава 2

Когда я начинала готовиться к балу, то всякий раз ловила себя на мысли, что это занятие требует не меньшей сосредоточенности, чем перевод сложного юридического договора с одного языка на другой, с той лишь разницей, что ценой ошибки здесь была не потеря работы, а потеря репутации, которая в этом мире ценилась, кажется, выше самой жизни. За три недели, прошедшие с того утра, когда я открыла глаза в чужой спальне под бордовым балдахином, я успела немного привыкнуть к новому телу, к новому имени и к новой роли, хотя последняя по-прежнему сидела на мне как платье, перешитое на скорую руку: вроде бы и по фигуре, но где-то отчаянно жмёт, а где-то предательски топорщится.

В прошлой жизни меня звали Аня, я работала секретарём-переводчиком в московской юридической фирме и знала об Англии эпохи Регентства ровно столько, сколько можно почерпнуть из любовных романов в мягких обложках, прочитанных от скуки долгими зимними вечерами. Я переводила контракты с английского , пила растворимый кофе и искренне полагала, что моя жизнь скучна и предсказуема, пока один человек, которому я имела глупость доверять, не доказал мне обратное. Это был коллега, с которым мы работали над одним крупным проектом, и когда выяснилось, что конфиденциальный перевод оказался в руках конкурентов, он сумел выставить всё таким образом, будто именно я передала документы на сторону. Его слова против моих, пара подделанных писем, одна неосторожно брошенная фраза, которую он ловко обратил против меня, и я потеряла всё: работу, репутацию и веру в то, что справедливость вообще существует за пределами книжных страниц. С тех пор я дала себе слово, что никогда больше не стану пешкой в чужой игре, и вот теперь, стоя перед зеркалом в теле герцогини Хартфорд, я понимала, что судьба, кажется, решила проверить моё обещание на прочность самым изощрённым из возможных способов.

Первое, что я сделала, немного оправившись от потрясения, это изучила гардероб прежней Аннабелль, и данное предприятие оказалось отдельным приключением, достойным пера какого-нибудь сатирика. Платья из лилового атласа, расшитые золотом, соседствовали с алыми перьями и бриллиантами такой величины, что их вполне можно было использовать в качестве дверных ручек. Веер из розовых страусовых перьев, усыпанный мелкими рубинами, занимал отдельную шкатулку из красного дерева и, по моим примерным подсчётам, стоил больше, чем годовая аренда приличной квартиры в центре Москвы. Я долго держала его в руках, пытаясь вообразить, с каким выражением лица Аннабелль им обмахивалась на балах. Скорей всего, с видом завоевательницы, которая только что аннексировала соседнее королевство и теперь выбирает, с кого бы потребовать контрибуцию. Всё в её нарядах кричало о статусе и о деньгах, но при этом было начисто лишено чувства меры и того тихого достоинства, которое не нуждается в крикливых подтверждениях. И, как ни странно, именно это показалось мне первой настоящей зацепкой: женщина, которая так отчаянно пытается быть замеченной, либо очень одинока, либо очень напугана, а возможно, и то и другое одновременно.

Я предпочла иной подход, более созвучный моему собственному характеру. Портниха, вызванная через две недели моего вынужденного заточения, поначалу смотрела на меня с откровенной опаской, очевидно, ожидала очередного заказа на платье с золотым шитьём и шлейфом длиной в несколько ярдов, но, когда я попросила перешить пять нарядов в тёмно-синюю и серебряную гамму и безжалостно убрать все рюши и оборки, она едва не выронила сантиметр, но благоразумно промолчала. Деньги герцога Хартфорда, впрочем, быстро примирили её с моим новым вкусом, и сегодняшнее платье цвета индиго было лучшим результатом нашего молчаливого сотрудничества. Гладкий шёлк мягко облегал фигуру, серебряная кайма по подолу поблёскивала при каждом движении, а единственным украшением служила нитка лунного камня, холодно мерцавшая в свете свечей. Я посмотрела на своё отражение и впервые за долгое время осталась довольна: эта женщина хотя бы выглядела как человек, способный принимать собственные решения, а не как витрина ювелирной лавки на Кузнецком мосту.

Дженни заколола последнюю прядь и отступила на шаг с тем молчаливым ожиданием, которое, казалось, навсегда поселилось в ней за годы службы у прежней хозяйки. Я кивнула ей, взяла простой чёрный веер и направилась к лестнице. Мои шаги по мраморным ступеням звучали размеренно, и, спускаясь в холл, я успела подумать о том, что за прошедшие недели так и не узнала ничего определённого о событиях, предшествовавших моему появлению в этом теле. Слуги отводили глаза, стоило мне задать прямой вопрос, экономка начинала путаться в датах, а лакей, подававший утренний чай, однажды побледнел так, словно я спросила его не о погоде, а о том, где он прячет нечто предосудительное. Всё это наводило на размышления, и размышления эти были не из приятных.

Внизу, у подножия лестницы, стоял Седрик, и при виде него я, как всегда, ощутила то самое двойственное чувство. Смесь глухого раздражения и невольного восхищения, с которым я пока решительно не знала, что делать. На нём был тёмно-серый вечерний фрак, сидевший на широких плечах с той небрежной точностью, какая доступна лишь лучшим портным и людям, никогда не сомневающимся в собственном превосходстве. В петлице белела гардения, и её тонкий, чуть пряный аромат я уловила ещё до того, как подошла достаточно близко, чтобы подать ему руку. Его серо-зелёные глаза смотрели на меня с привычным выражением, в котором причудливо смешивались плохо скрываемое раздражение и недоверчивое любопытство, и я почти с уверенностью могла сказать: его злит не столько моё присутствие само по себе, сколько то обстоятельство, что я перестала укладываться в ту картину мира, которую он для себя выстроил за два года нашего брака.

-Сегодня вы решили появится без прежнего великолепия?-осведомился Седрик вместо приветствия, и его голос прозвучал ровно, но с той самой насмешливой ноткой, которая появлялась всякий раз, когда он ко мне обращался.-Должен ли я понять это как признание того, что мой вкус в отношении дамского туалета наконец-то возобладал над вашим?

-Это всего лишь октябрь, милорд,- ответила я, останавливаясь на последней ступени и не торопясь вкладывать пальцы в его подставленную ладонь.-В это время года даже природа предпочитает сдержанные тона, и я решила последовать её примеру, пусть и с некоторым опозданием.

-Природа никогда не была вашей сильной стороной,-заметил Седрик, и его губы чуть дрогнули в тени улыбки, которая, впрочем, не коснулась глаз.-Насколько я могу судить по опыту последних двух лет, вы всегда предпочитали оранжереи, где всё цветёт по вашему личному приказу и в строгом соответствии с вашими желаниями.

-Оранжереи, безусловно, имеют свои преимущества,-согласилась я, спускаясь наконец с последней ступени и вкладывая пальцы в его тёплую и твёрдую ладонь,- Но иногда куда приятнее просто наблюдать за тем, что происходит вокруг, не вмешиваясь.

Его пальцы сжались вокруг моих чуть крепче, чем того требовал этикет, и я тотчас ощутила знакомое тепло, пробежавшее от запястья к локтю, а затем куда-то глубже, куда я решительно не позволяла себе заглядывать. Седрик ничего не ответил,поведя меня к выходу, и я успела заметить, как побелели костяшки его пальцев на набалдашнике трости. Это означало, что мои слова попали в цель, и осознание этого наполнило меня совершенно неуместным, но оттого не менее острым удовлетворением.

В карете нас окутала та особенная тишина, которая всегда предшествовала нашим словесным дуэлям и с каждым разом становилась всё более густой и напряжённой, точно воздух перед грозой, когда ещё не слышно грома, но всё живое уже чувствует его приближение. Я сидела напротив мужа и разглядывала его лицо в плывущем свете уличных фонарей: резкие скулы, упрямый подбородок, плотно сжатые губы и лёгкая тень под глазами, говорившая о недосыпе красноречивее любых признаний. Он смотрел в сторону, старательно игнорируя мой взгляд, но я знала он чувствует его с той же остротой, с какой я ощущала напряжение, волнами исходившее от него и заполнявшее собой всё пространство. Выждав ровно столько, чтобы молчание начало звенеть, я заговорила первой, и мой голос прозвучал нарочито легкомысленно:

-Знаете, Ваша светлость, я давеча подсчитала на досуге: за всё время нашего с вами знакомства вы ни разу не попытались меня придушить, несмотря на всю ту неприязнь, которую вы ко мне питаете и которую не устаёте подчёркивать. Это, признаться, впечатляет. Я всё гадаю, в чём тут дело. Неужели боитесь испачкать манжеты?

Седрик медленно повернул голову, и в полумраке его глаза показались мне почти чёрными. Голос его прозвучал негромко, но каждое слово было отчеканено с той сдерживаемой яростью, которая стала его привычным состоянием в моём присутствии.

-Вы нарываетесь, Аннабелль. С методичностью, которая заслуживала бы лучшего применения.

-Вовсе нет. Я провожу исследование. Муж, который на словах презирает жену, но на деле не причиняет ей вреда,очень редкий феномен, достойный изучения. Может быть, вы тайный филантроп? Или ждёте подходящей лунной фазы?

-Я жду,-произнёс он, подаваясь вперёд одним стремительным движением, которое мгновенно сократило расстояние между нами до нескольких дюймов,-когда вы перестанете ломать эту комедию. Сегодня вы неестественно веселы, и это, поверьте моему опыту, дурной знак.

Я ощутила запах сандала и горьковатого можжевельника, смешанный с едва уловимым ароматом кожи сидений, и на мгновение у меня перехватило дыхание,но не от страха, которого я почти не испытывала, а от его близости, от того, как часто бьётся жилка у него на виске и как напряжены плечи под безупречным сукном фрака. Но я не отшатнулась и не отвела взгляда, потому что знала: именно этой реакции он от меня и ждёт, именно так, вероятно, вела себя прежняя Аннабелль, а я не собиралась доставлять ему этого удовольствия.

-Я всего лишь пытаюсь наслаждаться жизнью,-сказала я ровно, хотя сердце колотилось у самого горла.-Говорят, она коротка, а в моём положении это утверждение приобретает особенно убедительное звучание.

Седрик резко выдохнул и откинулся на спинку сиденья, и несколько долгих мгновений молча смотрел на меня так, словно решал сложнейшую задачу, в которой все переменные отказывались сходиться. Затем отвернулся к окну, и остаток пути мы провели в молчании - задумчивом, почти осязаемом, наполненном какими-то его собственными выводами, которыми он пока не спешил делиться.

Бал в особняке леди Уинтерборн встретил нас морем свечей, отражавшихся в высоких зеркалах и хрустальных подвесках люстр, и тяжёлым ароматом лилий, таким густым, что он почти заглушал запах духов и нагретого воска. Мы вошли под руку, и я сразу ощутила, как по залу пробежала волна любопытства: герцог Хартфорд и его скандальная супруга явились вместе, и это, судя по лицам гостей, это было событием сезона. Седрик склонился к моему уху, и его тёплое дыхание коснулось моей щеки.

-Улыбайтесь, дорогая. Сегодня вы счастливая герцогиня, воплощение супружеской безмятежности. Постарайтесь не выходить из роли.

-Не извольте беспокоиться,-ответила я, не разжимая губ и продолжая улыбаться.-Эта роль самая лёгкая в моём репертуаре, особенно после нескольких недель ежедневных репетиций.

Седрик едва слышно скрипнул зубами, и этот звук доставил мне совершенно неуместное, почти неприличное удовольствие. Мы двинулись сквозь толпу, и начался тот странный спектакль, в котором мы оба участвовали с полной самоотдачей. Он играл заботливого супруга с таким мастерством, что пару раз я сама едва не забыла, что это лишь искусная ширма, за которой скрываются взаимные подозрения и целая паутина старых обид. Его рука касалась моего локтя с нежностью, которой там не было и в помине, он наклонялся ко мне, нашёптывая ничего не значащие любезности, и со стороны мы, должно быть, выглядели той самой образцовой парой, о которой пишут в романах.

Позже мы танцевали вальс. Седрик пригласил меня с ледяной учтивостью, но, едва его рука легла на мою талию, я поняла, что снова пропала. Он вёл безупречно, однако в каждом его движении чувствовалось напряжение, и я ловила себя на том, что замечаю детали, которых замечать не следовало: крошечный шрам над левой бровью, лёгкую небритость, проступившую к вечеру, и то, как его взгляд то и дело возвращался к моему лицу, словно он искал в нём ответ на давний, мучительный вопрос.

-Вы сегодня особенно очаровательны,- произнёс он негромко, когда мы сделали очередной круг.-Это подозрительно. Признавайтесь, что вы задумали?

-Я всего лишь решила, что быть любезной в конечном счёте выгоднее, чем быть скандальной,-ответила я, не отводя взгляда.-Меньше усилий, больше пользы. Вам ли не знать, что скандалы обходятся недёшево, а я в последнее время сделалась поразительно бережливой.

-Вот как? И что же заставило вас пересмотреть финансовую политику?

-Вы, милорд. Ваше общество настолько дорогое удовольствие, что на скандалы теперь не остаётся ни средств, ни душевных сил.

Седрик хмыкнул и ничего не ответил, но я заметила, как дрогнул уголок его губ, и поняла, что этот раунд остался за мной.

Когда мы возвращались домой, в карете снова воцарилось молчание, но теперь оно было иного свойства - раскалённое, звенящее от невысказанных слов. Мой муж сидел напротив и смотрел на меня в упор, не пытаясь больше скрывать напряжения, и в его серо-зелёных глазах читалось что-то такое, отчего у меня перехватывало дыхание и кровь приливала к щекам. Он не заговаривал, и я молчала, чувствуя, как воздух между нами накаляется с каждой минутой.

-Знаете, что я думаю?-произнёс он наконец, и его голос прозвучал низко, почти хрипло.-Сегодня вы превзошли себя. Сама любезность, сама невинность. Я даже на мгновение, на одно короткое, глупое мгновение,я почти вам поверил.

-Почти поверили это прогресс,-ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал беззаботно, хотя сердце колотилось так, что его биение, казалось, можно было услышать даже сквозь шум колёс.-Для человека, который долгое время считал меня исчадием ада, ваше «почти» звучит почти как признание в любви.

Он подался вперёд - резко, одним неуловимым движением, и вдруг оказался так близко, что я увидела, как расширены его зрачки и как часто он дышит. Его взгляд скользнул по моему лицу и задержался на губах, всего на секунду, но эта секунда растянулась для меня в вечность. А затем он так же резко отстранился и с силой стукнул тростью в потолок кареты.

-Остановите,-приказал он кучеру, и в его голосе прозвучало нечто такое, отчего у меня по спине пробежал холодок.-Дальше я пойду пешком.

Он распахнул дверцу, не дожидаясь, пока карета полностью остановится, и холодный ночной воздух ворвался внутрь, принеся с собой запах прелой листвы и мокрого камня. Я хотела что-то сказать, сама не знаю, что именно: колкость, прощание, вопрос, но слова застряли у меня в горле. Седрик на мгновение задержался, обернувшись через плечо, и бросил на меня взгляд, в котором ярость мешалась с чем-то, чему я всё ещё боялась дать название, а затем вышел в темноту и захлопнул за собой дверцу.

Карета тронулась, увозя меня прочь от того места, где он исчез, и я осталась одна в полумраке среди смятой обивки и его забытой трости, которая сиротливо прислонилась к дверце. Моё сердце всё ещё колотилось у самого горла, а губы всё ещё помнили его взгляд. Жадный, растерянный, полный того самого чувства, в котором он, возможно, и сам не решился бы признаться. Могущественный герцог, владелец поместий и вершитель судеб, человек, перед которым трепетал весь лондонский свет, сбежал не от женщины, которую он якобы ненавидел, а от той, к которой его тянуло вопреки воле, вопреки рассудку и вопреки всем причинам, по которым ему следовало бы держаться от неё как можно дальше. И я не знала, что пугало меня больше: его ярость, к которой я почти привыкла, или его желание, которое я только что увидела в его глазах и которое теперь не давало мне покоя.