Глава 3

Утро пришло в Лондон серое и мокрое, из тех, что заставляют даже самых деятельных обитателей столицы отложить дела и остаться под одеялом до полудня. Я не была деятельной, по крайней мере, не в том смысле, какой вкладывали в это слово светские дамы, но и валяться в постели не собиралась. Слишком многое требовало моего внимания, и первым в этом списке, как ни странно, был человек, спавший в противоположном крыле дома. Человек, чьё имя я носила и чьё общество доставляло мне то же удовольствие, что и прогулка по тонкому льду: холодно, опасно, но необъяснимо захватывающе.

Я села в постели, откинула тяжёлое одеяло и подошла к окну. За мокрым стеклом простирался сад - аккуратные газоны, голые платаны и тщательно подстриженные кусты, терявшиеся в пелене дождя. Где-то там, за оградой, катили по булыжной мостовой первые экипажи, а в особняке напротив уже зажигали свечи в окнах верхнего этажа. Лондон просыпался, и мне тоже пора было начинать свой день. Я потянулась к колокольчику.

Дженни, как всегда, явилась бесшумно и так же бесшумно принялась за работу. Она помогла мне облачиться в платье темно-зеленого цвета, одно из тех, что были перешиты по моему вкусу из прежних нарядов Аннабелль, и уложила волосы в простой узел, перевитый серой лентой. Я отказалась от украшений, если не считать тонкой серебряной броши в виде дубового листа, которую отыскала на прошлой неделе в дальнем ящике шкатулки. Брошь была скромной и явно немодной, но в ней чувствовалась какая-то спокойная основательность, созвучная моему нынешнему состоянию.

-Его светлость уже завтракает? - спросила я, оправляя манжеты.

-Да, миледи,-Дженни присела в книксене.-В малой столовой.

Я спустилась по лестнице медленно, наслаждаясь той редкой тишиной, что царила в доме по утрам. Никто не сновал, не шептался по углам, не бросал на меня испуганных взглядов. Только портреты на стенах молчаливо следили за мной, но к их обществу я уже почти привыкла. Более того, начинала находить в нём даже некоторое утешение: у мёртвых герцогов и герцогинь было по крайней мере одно достоинство - они не могли заговорить и высказать всё, что думают о новой хозяйке дома.

В малой столовой меня ждал Седрик. Но не так, как обычно. Он сидел не с газетой, а просто откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно, за которым моросил всё тот же бесконечный дождь. Перед ним стояла нетронутая чашка кофе, и по тому, как рассеянно он вертел в пальцах серебряную ложку, я поняла: мысли его витали где-то далеко. Это было так неожиданно - застать его не за чтением, не за бумагами, а в состоянии задумчивости, почти мечтательности, что я на мгновение замерла на пороге. Он не заметил моего появления, и я позволила себе несколько лишних секунд просто смотреть на него: на резкую линию скул, на чуть нахмуренный лоб, на пальцы, которые рассеянно поворачивали ложку то в одну, то в другую сторону.

Затем я взяла себя в руки и вошла.

-Доброе утро, ваша светлость,- произнесла я, занимая своё место и наливая чай.-Сегодня вы без газеты. Я начинаю тревожиться. Неужели парламент распустили, а меня забыли предупредить?

Он моргнул, словно только сейчас заметил моё присутствие, и перевёл взгляд от окна на меня.

Его серо-зелёные глаза были рассеянны, но уже через мгновение в них проявилась та знакомая насторожённость, с которой он неизменно встречал каждое моё появление.

-Доброе утро,-ответил он, игнорируя мою реплику.-Я просто задумался.

-Задумались?-я приподняла бровь и взяла тост.-За завтраком? Это на вас не похоже. Обычно вы смотрите в газету с таким видом, будто перед вами докладная записка от командующего армией, а не колонка светских сплетен.

-Светские сплетни меня мало интересуют,-заметил он, берясь за кофейник.-В отличие от некоторых.

-О, не скромничайте,-я намазала тост маслом и поднесла его ко рту.-Я заметила, с каким вниманием вы изучаете раздел о помолвках. Возможно, присматриваете себе новую герцогиню на случай, если я вдруг решу отравиться несвежими устрицами?

Седрик наконец отложил ложку и посмотрел на меня в упор. В его взгляде читалась не злость, а скорее усталое любопытство человека, который пытается понять, шутят с ним или готовят ловушку, и уже не уверен, что способен отличить одно от другого.

-Если бы вы решили отравиться устрицами,-произнёс он медленно,-вы бы непременно обвинили в этом меня. И, зная вашу изобретательность, я не сомневаюсь, что общество вам бы поверило.

-Вы мне льстите,-я улыбнулась и откусила тост.-Но если серьёзно, что же так увлекло ваши мысли? Надеюсь, не моя скромная персона?

Он помолчал, и я заметила, как тень пробежала по его лицу. Мимолётная, почти неуловимая, но достаточно заметная для того, кто научился следить за каждым его движением.

-Сегодня годовщина смерти моей матери,-сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, лишённый привычной иронии.-Восемнадцать лет. Я всегда провожу этот день в размышлениях. Это своего рода традиция.

Я замерла, не донеся чашку до рта. Такого признания я не ожидала. За три недели нашего вынужденного сосуществования Седрик ни разу не говорил со мной о чём-то личном, если не считать язвительных замечаний о моём поведении. И вот теперь он сидел напротив и говорил о матери так, словно мы были не врагами, а просто двумя людьми, которым выпало делить одно утро и один стол.

-Мне жаль,-сказала я тихо, и на этот раз в моём голосе не было ни иронии, ни насмешки.-Я не знала.

-Откуда бы вам знать,-ответил он, и в его тоне мне послышалась скорее констатация факта, чем упрёк.-Мы никогда не говорили об этом. Мы вообще ни о чём не говорили, если честно.

-Что ж,-я отставила чашку,-возможно, пришло время начать. Говорить, я имею в виду. Не о погоде и не о балах, а о чём-то настоящем. Хотя бы изредка. Хотя бы по утрам, когда дождь за окном располагает к откровенности.

Седрик посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось сомнение, смешанное с чем-то похожим на благодарность.

-Вы странная женщина, Аннабелль,- произнёс он наконец.-Ещё вчера вы язвили так, что мне хотелось выйти вон, а сегодня сидите и говорите о настоящих вещах так, будто мы с вами старые друзья.

-Может быть, мы просто слишком долго были врагами,-предположила я, пожимая плечами.-А это, знаете ли, утомляет. Даже самую воинственную натуру.

Он не ответил, только наконец взял чашку с остывшим кофе и сделал глоток. Мы просидели в молчании ещё несколько минут, не в тягостном, а скорее задумчивом, после чего я поднялась и, пожелав Седрику хорошего дня, вышла.

Остаток утра я провела в библиотеке. Эта комната по-прежнему была моим убежищем, единственным местом в доме, где я могла дышать полной грудью и не чувствовать на себе чужих взглядов. Я взяла с полки первый попавшийся томик, кажется, что-то из античной истории, но читать не стала. Вместо этого я сидела на диване у камина, смотрела на огонь и думала о том, что только что произошло за завтраком.

Седрик впервые заговорил со мной не как с противником, а как с человеком. Пусть всего на несколько минут, пусть по случайному стечению обстоятельств, но это случилось, и я не знала, что с этим делать. Моя стратегия - холодная вежливость с оттенком иронии - давала трещину, потому что я сама больше не верила в неё до конца. Мне не было всё равно. Мне было совсем не всё равно, и это пугало меня сильнее, чем перспектива новой ссоры.

Я просидела в библиотеке до тех пор, пока часы не пробили полдень. Затем поднялась, поправила платье и направилась к себе, чтобы подготовиться к визиту к леди Кавендиш. Проходя по коридору, я услышала голоса из кабинета Седрика, он с кем-то разговаривал, и по обрывкам фраз я поняла, что беседа касается каких-то деловых вопросов. Я не стала прислушиваться и прошла мимо, думая о том, что вечером нас ждёт ещё один совместный выход в свет. И я не знала, что будет труднее: выдержать его холодность или его неожиданную, такую непривычную искренность.

В доме было тихо. Дождь всё так же стучал по стёклам, а портреты на стенах всё так же смотрели на меня с молчаливым, ничего не выражающим достоинством. Я поднималась по лестнице и думала о том, что восемнадцать лет это слишком долгий срок, чтобы носить в себе горе и ни с кем его не делить. И о том, что, возможно, мой муж вовсе не был ледяной статуей, какой привык казаться. Возможно, он был просто человеком, который слишком давно не позволял себе быть уязвимым. И это открытие, как ни странно, не обрадовало меня, а встревожило. Потому что понять врага - значит сделать первый шаг к тому, чтобы перестать считать его врагом. А я пока не была готова к такому повороту.