Глава 11

Утром, пока Седрик уехал к своему поверенному, чтобы осторожно выяснить, кто именно заверял сделки мистера Бэйли, я занялась тем, чем в моей прежней жизни занималась не раз: учётом. Предлог был безупречный. Я сообщила экономке, что намерена привести в порядок бельевую и кладовую, поскольку герцогине Хартфорд надлежит знать, чем именно владеет её дом, и миссис Хоскинс, полная сдержанная женщина лет пятидесяти, побледнела так, словно я объявила о ревизии, которая закончится увольнением половины прислуги.

-Миледи, всё в полном порядке,- проговорила она, стискивая связку ключей у пояса.-Прежняя хозяйка никогда не…

-Прежняя хозяйка многого не делала, миссис Хоскинс, и я, вероятно, буду делать многое из того, чего она не делала,-мягко ответила я.-Не тревожьтесь. Я не собираюсь никого наказывать. Мне просто хочется узнать, сколько в доме простыней и кто за них отвечает.

Мы провели в бельевой около часа, и за это время я успела убедиться, что хозяйственная книга миссис Хоскинс ведётся образцово, круглым, ровным и очень разборчивым почерком, не имевшим ни малейшего сходства с торопливым мелким почерком анонимной записки в моём кармане. Это окончательно успокоило мою совесть, потому что подозревать экономку мне хотелось меньше всего. Я перелистала книгу и осторожно спросила:

-А Патрик, тот лакей, что у нас служил, значился в вашей книге? Меня интересует, когда именно он оставил место. И ещё, умел ли он читать и писать?

Миссис Хоскинс удивлённо подняла брови.

-Писать, миледи? Он едва умел расписываться. Когда получал жалованье, выводил своё имя по буквам, как ребёнок, и всякий раз просил меня не смотреть. Я думала, он стыдится, и никогда не торопила его.

Я задумчиво провела пальцем по краю страницы. Письмо, которое лежало сейчас в трактате об архитектуре между главами о кровлях и дымоходах, было написано размашисто, гладко и грамотно. Человек, подписывавшийся с таким трудом, не мог его сочинить. Значит, письмо написал кто-то другой, и Патрик об этом, скорее всего, даже не знал.

-Благодарю вас,-сказала я.-Это очень важно. Теперь скажите, пожалуйста, когда он ушёл?

Экономка замерла, глядя на страницу, и несколько мгновений молчала.

-Его светлость не велел говорить об этом, миледи,-произнесла она наконец.-Но я не думаю, что он имел в виду вас.

—Я тоже не думаю,-согласилась я.-Говорите, пожалуйста.

-Патрик ушёл в ночь, когда с вами случилась беда,-сказала она совсем тихо.-Не после неё, миледи, а именно в ту самую ночь. Я заметила, что его кровать пуста, часа в три, когда поднялась на крики Дженни. Он забрал только свой плащ. Сундук с вещами остался, и жалованье за квартал тоже лежит нетронутым в ящике моего стола.

Письмо Патрика, согласно Элинор, было датировано двумя днями после моего пробуждения, и в нём говорилось о «деле», которое «сделано». Человек, который оставил жалованье и сундук, вряд ли собирался писать благодарственные письма хозяйке, а скорее спешил скрыться, как только мог.

-А кто в ту ночь не спал, кроме вас и Дженни?-спросила я.-Мне нужны все, кто мог что-то слышать или видеть. Не для суда, миссис Хоскинс. Для моего собственного спокойствия.

Экономка помедлила и призналась, что в тот вечер на кухне допоздна оставалась вторая горничная, Молли, девочка восемнадцати лет, которая последние две недели ходила тихая и бледная, но не рассказывала никому, что её тревожит. Молли нашлась в прачечной, где она, стоя над корытом, с остервенением отжимала простыню. Увидев меня, она уронила её в воду и попятилась к стене.

-Молли,-сказала я как можно спокойнее, закрывая за собой дверь, чтобы нас никто не услышал.-Я не стану на вас сердиться, что бы вы ни сказали, и обещаю, что никто не узнает о нашем разговоре. Но вы ведь писали мне записку три дня назад?

Девочка вскинула на меня огромные испуганные глаза, и по тому, как мелко задрожали её мокрые руки, я поняла, что угадала. Почерк в записке был мелкий и убористый, такой, каким пишут те, кто учился грамоте тайком по вечерам и экономит каждую строчку бумаги.

-Простите, миледи,-прошептала она.-Я не смела сказать прямо. За мной следят. Томас, второй лакей, всё время расспрашивает, о чём я говорила с вами и что вы велели передать. Я думала, что он просто любопытный, а потом увидела, как он отдаёт кому-то мои слова на заднем дворе.

-Кому?

-Не знаю, миледи. Какому-то мальчишке с улицы. Тот убежал.

Я запомнила это обстоятельство, поскольку оно доказывало, что в доме у нашего врага есть собственные глаза, и мне следовало отнестись к ним со всей серьёзностью. Но сейчас меня занимало другое, и я осторожно спросила Молли о той ночи.

Она рассказывала путано, то и дело теряя нить и замолкая, и мне приходилось терпеливо подводить её к главному одним тихим вопросом за другим. В ту ночь, около одиннадцати вечера, она несла наверх горячее молоко для старой леди, которая в то время гостила в доме, и на чёрной лестнице услышала голоса. Один был голосом Патрика, вторую собеседницу она не узнала. Женщина стояла в тени, закутанная в тёмный плащ с капюшоном, и говорила негромко, но очень отчётливо, так, словно привыкла к тому, что её слушают с первого слова. Патрик отвечал ей почти шёпотом и повторял, что «так они не договаривались». Женщина передала ему кошелёк, тяжёлый, судя по звуку, а потом повернулась и ушла через садовую дверь.

-Вы видели её лицо?-спросила я.

-Нет, миледи. Только руку, когда она протянула кошелёк. На ней была светлая перчатка. И от неё исходил запах…-Молли запнулась и поморщилась, словно запах вернулся к ней прямо сейчас.- Приторный, миледи. Сладкий-сладкий, как в церкви на Пасху, когда лилии стоят.

У меня пересохло во рту. Тот самый запах, который я помнила из последних секунд перед пробуждением, тот, от которого перехватывало горло. Я постаралась ничем не выдать волнения и спросила очень ровно:

-А куда она пошла потом?

-Через сад, к калитке на Парк-лейн. Там её ждала наёмная карета, миледи, с зелёным фонарём над козлами. Я смотрела из окна кладовой. Фонарь был такой странный, весь зелёный, я раньше таких не видела.

-Вы очень мне помогли, Молли,- сказала я и взяла её за влажные холодные руки.-Теперь слушайте внимательно. С сегодняшнего дня вы больше не горничная в прачечной. Вы будете помогать мне разбирать бумаги и книги в библиотеке, потому что я нуждаюсь в человеке, который умеет писать и не боится думать. Дженни скажет миссис Хоскинс, что я поручила вам вести каталог. Это даст вам повод оставаться рядом со мной, а Томасу не даст повода расспрашивать вас по углам.

Молли заплакала от облегчения, и я потратила ещё некоторое время, чтобы её успокоить и убедить, что никто не обвинит её в предательстве.

Седрик вернулся к обеду и выслушал мой рассказ молча, стоя у камина со сжатыми кулаками. Я передала ему всё, что узнала: и про Патрика, который не умел писать, и про женщину в плаще, и про карету с зелёным фонарём. Не рассказала я только про запах, потому что объяснить, откуда мне знаком этот запах, не могла, не раскрыв того, что раскрывать пока не собиралась. Когда я закончила, он долго не произносил ни слова.

-Вы пошли в прачечную одна,-сказал он наконец.

— Я пошла в прачечную с экономкой, которая стояла за дверью, и с кочергой, которую взяла с собой на всякий случай,-спокойно ответила я.-Не вижу причин для недовольства, если это недовольство.

-Вы знали, что в доме есть человек, который доносит о каждом вашем шаге. Томас мог стоять за той же дверью.

-Томас в это время чистил серебро в буфетной, и миссис Хоскинс лично убедилась в этом, прежде чем меня пропустить. Вы отлично воспитали слуг, Седрик. Они боятся вас так, что не позволят себе лишнего шага ни в одну сторону.

-Это не смешно, Аннабель.

-Я и не смеюсь,- сказала я, и он замолчал, потому что заметил, что я говорю серьёзно.-Мне тоже было страшно, если вам интересно. Но девочка рискнула собой, чтобы предупредить меня, и я не могла просто сделать вид, будто ничего не произошло.

Седрик отвернулся к огню, и несколько минут в кабинете слышалось только потрескивание поленьев. Затем он глубоко вздохнул и тихо произнёс:

-Мне нужно привыкнуть к тому, что вы не пугаетесь там, где следовало бы. И к тому, что мне самому гораздо страшнее, чем вам, потому что я знаю, что именно вы пытаетесь распутать.

-Тогда держитесь рядом,-предложила я. -Это единственное средство от страха, которое я знаю.

Он повернулся и посмотрел на меня тем долгим взглядом, который я уже начинала узнавать с первого мгновения, и в уголках его губ появилась усталая улыбка.

-Хорошо,-согласился Седрик.-А теперь вот что. Если в Лондоне есть извозчик, который красит фонарь в зелёный цвет, я хочу знать его имя до завтрашнего вечера. И ещё мне нужно знать, кто писал письмо, которое лежит в нашей книге о дымоходах, если сам Патрик не мог этого сделать.