Глава 12

Седрик вернулся к полудню. Я сидела в библиотеке за длинным столом, где мы с Молли раскладывали книги для каталога, и услышала в коридоре его шаги прежде, чем открылась дверь. Он вошёл, отряхивая с плаща дождевые капли, и Молли поспешно поднялась с места, задев локтем чернильницу. Я кивнула ей, чтобы она возвращалась к работе в дальнем углу, а сама подошла к мужу.

-Ну что?-спросила я негромко.

-Нотариус Пембрук принял меня сразу,-ответил Седрик.-Я показал ему копии договоров, не называя имён, и он вспыхнул от возмущения. По его словам, он ни разу не заверял этих бумаг. В июне он лечился на водах в Бате, а печать на договорах, при всей старательности подделки, всё же неверна: у настоящей отколот краешек, а на копии он цел.

-Значит, договоры подложные.

-Договоры да. Расписки из ювелирных лавок могут оказаться подлинными, поэтому я послал человека к мистеру Ранделлу, и к вечеру он обещал дать ответ. Карету с зелёным фонарём я тоже нашёл. Она принадлежит конюшне некоего Берка на Маунт-стрит, но кучер, возивший в ту ночь неизвестную даму, уехал три дня назад в Брайтон к больной сестре и вернётся в пятницу.

-Выходит, до пятницы мы ничего не узнаем,-вздохнула я.

-Зато сегодня узнаем что-нибудь другое,-Седрик слегка улыбнулся.-Тётя прислала приглашение на обед. Там будет полковник Дейл, старый друг семьи, глухой на левое ухо и неудержимо разговорчивый на правое.

-Вы хотите, чтобы я поехала?

-Хочу, чтобы вы были рядом со мной. И попрошу вас об одном: не оставайтесь сегодня с Мортимером наедине.

-Вы боитесь, что он меня съест?-спросила я.

-Боюсь, что вы выслушаете его с интересом,-ответил Седрик.-С вашей проницательностью это может оказаться опаснее любого флирта.

Я промолчала. Обещаний я не давала, а у меня уже сложилось собственное мнение о Мортимере, и мне хотелось его проверить.

Дом леди Кавендиш на Гросвенор-сквер оказался просторным, прохладным и обставленным с безукоризненным вкусом. Шаги на мраморной лестнице отдавались гулким эхом, а со стен на гостей глядели портреты предков, одинаково строгие и недовольные. Обед подавали в большой столовой, при множестве свечей. Полковник Дейл, грузный старик с седыми бакенбардами и багровым лицом, сидел напротив меня и с первых минут завладел разговором, рассказывая о походе на Пиренеях с таким воодушевлением, что остальным оставалось лишь кивать.

-Он повторяет это при каждой встрече,-шепнул мне Седрик, наклонившись так, будто просил передать соль.-Через полчаса он доберётся до осады Бадахоса, и тётя уже не вставит ни слова.

-Тогда мы можем разговаривать свободно.

-Мы можем молчать с достоинством,-поправил он.

Леди Кавендиш и в самом деле почти не вмешивалась в беседу, хотя несколько раз я ловила на себе её внимательный взгляд, и она отворачивалась, едва я поднимала глаза. Мортимер сидел рядом с матерью, шутил с полковником и ни разу не обратился ко мне иначе, чем это принято между родственниками. Мне это показалось подозрительнее любого флирта: человек, который весь вечер следит за каждым своим словом, как правило, чего-то опасается.

После обеда гости перешли в гостиную. Полковник тут же увёл Седрика к камину и принялся при помощи кочерги показывать, как стояла французская артиллерия. Седрик бросил на меня взгляд, обещавший расплату, а я ответила ему самой невинной улыбкой.

-Кузина,-услышала я за спиной и обернулась. Мортимер стоял рядом.-Не желаете посмотреть семейную галерею? Матушка говорила, что вы ни разу не видели портрета тётушки Элизабет, матери Седрика.

-С удовольствием,-ответила я.

Галерея была длинной и полутёмной, свечи горели лишь в нескольких настенных бра. Дверь в гостиную мы оставили открытой, оттуда доносился голос полковника, а у лестницы стоял лакей. Это меня успокоило. Обещания я не давала, но и просьбу мужа нарушала лишь наполовину, а упускать случай поговорить с Мортимером мне не хотелось.

Портрет висел в самом конце. С полотна смотрела женщина лет тридцати в светлом платье, с тёмными волосами и серо-зелёными глазами, которые невозможно было не узнать. Она улыбалась так, словно её только что рассмешили, и улыбка эта была настолько живой, что мне стало немного грустно.

-У Седрика её глаза,-сказала я.

-Только глаза,-отозвался Мортимер.-Улыбаться он так и не научился. Она ушла слишком рано.

Он немного помолчал, а потом повернулся ко мне, и в его лице не осталось прежней беспечности.

-Аннабель, вы ведь ничего не помните? Не только болезнь, а вообще ничего?

Сердце у меня застучало чаще, но я постаралась ответить спокойно, как отвечала и Седрику.

-Горячка унесла многое, Мортимер. Но если вы хотите что-то сказать мне, говорите прямо.

-Хорошо, скажу прямо,-он понизил голос.-Вы должны мне четыре тысячи фунтов.

-Четыре тысячи?

-За два года. Сначала вы просили понемногу, на платья или на карточные долги, потом всё больше. Седрик и его поверенные не должны были об этом знать, и вы умоляли меня молчать. Я заложил часть родового серебра, а матушка до сих пор не знает, куда оно пропало. Бриллианты и веер, которые вы носили, куплены на моё имя, и ювелиры требуют платежа. Вы обещали вернуть всё, как только разберётесь с одним делом.

-С каким?

-Этого вы не сказали. Но в последние недели перед болезнью вы были напуганы, не раздражены и не капризны, как обычно, а именно напуганы. Вы получали письма и сжигали их, не дочитав. А однажды обмолвились: «Кто-то из прошлого Седрика знает больше, чем должен, и скоро придёт за расплатой». Больше мне ничего узнать не удалось.

Я стояла перед портретом и пыталась разобраться в услышанном. Расписки из ювелирных лавок, которые Элинор выдала за улики против Мортимера, оказались следами его мягкосердечия. Прежняя Аннабель умела просить, а он не умел отказывать.

-Почему вы молчали? Почему не пришли к Седрику?

-Потому что вы просили. И потому что я надеялся, что вы вернёте долг и всё забудется,-он невесело усмехнулся.-Теперь вы совсем другая, и я не знаю, чего ждать. Денег я не требую. Я лишь хочу, чтобы вы знали: я вам не враг, что бы вам ни говорили.

-Мортимер,-сказала я,-в последнее время о вас ходит слишком много слухов. Вы это чувствуете?

-Чувствую.

-Тогда будьте осмотрительны.

-Аннабель,-раздалось от двери, и мы оба обернулись.

Седрик стоял на пороге галереи. Лицо его оставалось спокойным, но трость он сжимал так крепко, что это было заметно даже в полумраке.

-Полковник желает проститься с вами,-произнёс он.-Ему не терпится рассказать про Бадахос.

Всю дорогу домой мы ехали молча, и заговорить первой я не решилась. Седрик смотрел в окно кареты, и лишь когда мы свернули на нашу улицу, сказал негромко:

-Я полагал, что мы поняли друг друга.

-Мы ни о чём не договаривались, милорд. Вы попросили, я промолчала, а молчание ещё не согласие.

-Тогда считайте это приказом.

-Приказы хороши для солдат и лакеев,-ответила я, и голос мой прозвучал суше, чем мне хотелось.-Если вы будете приказывать, мне придётся нарушать, и мы снова окажемся врагами. Вас это устроит?

Он повернулся ко мне. Свет уличного фонаря скользнул по стеклу, и я увидела, что гнева в его лице нет, а есть нечто похожее на растерянность.

-Нет,-сказал он.-Не устроит.

Карета остановилась у подъезда. Он вышел первым, но руки мне не подал. Я спустилась сама, и мы молча прошли через холл к лестнице.