Глава 15

На следующее утро после задержания Томаса дом Хартфордов представлял собой зрелище, способное доставить истинное удовольствие всякому, кто питал слабость к хорошо организованному беспорядку. В коридорах пахло свежей мастикой и мокрой шерстью, у задней лестницы работал слесарь, а миссис Хоскинс, обычно сохранявшая невозмутимость даже при известии о разбитой супнице, с таким усердием пересчитывала ключи, что я начала опасаться за их сохранность.

Я застала её в холле перед открытым шкафчиком, где на крючках висели ключи от кладовых и служебных помещений. Рядом стояла Дженни, держа в руках стопку чистого белья, и смотрела на экономку с выражением сочувствия, которое та, к счастью, не замечала.

- Миссис Хоскинс, - обратилась я к ней, - если вы продолжите смотреть на эту связку с таким неодобрением, она сама сознается во всех преступлениях.

Экономка обернулась и сделала попытку присесть, не выпуская ключей.

- Миледи, я не понимаю, как могла допустить подобное. Томас служил в доме почти три года. У него были превосходные рекомендации.

- Вероятно, когда он поступал на службу, в рекомендациях не было сказано, что впоследствии он начнёт продавать сведения о хозяевах. Люди иногда приобретают дурные привычки уже после того, как их принимают на работу.

- Его светлость вправе меня уволить.

- Его светлость вправе многое, - согласилась я. - К счастью для нас обеих, он не всегда пользуется всеми своими правами. Вы нужны этому дому, миссис Хоскинс. И, полагаю, сейчас гораздо полезнее будет выяснить, кто имел доступ к садовой двери, чем искать виноватых среди тех, кто честно исполнял свои обязанности.

Она сжала губы, но выражение её лица немного смягчилось. Я оставила её распоряжаться слесарем и поднялась в библиотеку, где Седрик с самого завтрака принимал людей своего поверенного.

Накануне ловушка с папкой сработала, хотя и не так полно, как мы надеялись. Томаса застали у полки с римской историей, куда он полез за бумагами, о которых мы нарочно говорили за ужином. Он сперва уверял, что искал книгу для полировки серебра, затем попытался обвинить Молли, а когда один из людей поверенного обнаружил у него записку с указанием забрать папку, признал, что получал деньги от женщины по имени Гарриет Уэллс. Сама же Гарриет, которую рассчитывали задержать у садовой калитки, не появилась. Кто-то предупредил её или она заранее предусмотрела подобную неудачу, и это обстоятельство беспокоило меня гораздо сильнее, чем признание лакея.

Дверь библиотеки была приоткрыта. Изнутри доносился голос Седрика, ровный и несколько раздражённый.

- Если он не видел лица её нанимательницы, пусть расскажет, как передавались деньги. Меня интересует не то, что Томас предполагает, а то, что он действительно знает.

Я остановилась у порога, намереваясь дождаться окончания разговора, однако Седрик поднял голову и заметил меня.

- Входите, Аннабель. Мы как раз обсуждаем, насколько мало стоит признание человека, который меняет показания всякий раз, когда ему задают новый вопрос.

- Если вы будете столь любезны и не станете называть это семейной особенностью, я с удовольствием присоединюсь.

Поверенный, сухощавый господин по имени мистер Беккет, встал и поклонился. Он уже был знаком с моими замечаниями о нотариальных договорах и теперь, кажется, относился ко мне с осторожным уважением, которое в другой жизни я привыкла ценить выше комплиментов.

- Томас утверждает, миледи, что женщина платила ему за сведения о поездках его светлости и ваших посетителях, - пояснил он. - Иногда она просила передавать письма, не ставя вопросов. Он называет её миссис Уэллс, хотя не знает, настоящее ли это имя.

- А когда она узнала о нашей папке?

- Вчера вечером, - ответил Седрик. - Через мальчика, который забирал сообщения у задней калитки. Его тоже ищут.

Я подошла к столу. На зелёном сукне лежала та самая записка, найденная у Томаса, и рядом с ней - чистый лист, на котором мистер Беккет составлял перечень вопросов.

- Не кажется ли вам странным, что Гарриет не пришла за бумагами сама? - спросила я. - Она посылает человека, за которым уже могли наблюдать, а сама исчезает, едва появляется опасность. Возможно, ей нужна была не папка.

Седрик откинулся на спинку кресла.

- А что же?

- Уверенность, что мы считаем папку важной. Или подтверждение, что мы начали расследование. Если Томас попался, она потеряла слугу, но узнала, насколько далеко мы продвинулись.

- Вы предлагаете считать наше удачное задержание поражением?

- Нет, милорд. Я предлагаю не устраивать победный ужин, пока не выяснено, кого именно мы победили.

Мистер Беккет прикрыл рот ладонью, но по его глазам я поняла, что он улыбнулся. Седрик посмотрел на него, и поверенный немедленно заинтересовался своими бумагами.

- Вы слышали герцогиню, Беккет. Продолжайте поиски миссис Уэллс. И узнайте, не покидала ли она Лондон сегодня утром.

Когда поверенный ушёл, Седрик закрыл дверь и несколько секунд молча стоял возле стола. Я уже собиралась спросить, что ещё его беспокоит, когда он заговорил сам.

- Вы вчера очень довольны собой.

- Я довольна тем, что Молли больше не придётся прятаться от Томаса. Это, на мой взгляд, достаточный повод.

- А тем, что вы настояли на собственном участии в ловушке?

- Этим тоже. Признаюсь, я испытываю редкое удовлетворение, когда мои советы не только выслушивают, но и принимают.

- Я заметил. Особенно по тому, как вы сообщили моему поверенному, что он неверно расставил людей у дверей.

- Он действительно неверно их расставил.

- Беккет служит мне пятнадцать лет.

- Тогда вам повезло, что я появилась прежде, чем он допустил ошибку на шестнадцатом году.

Седрик попытался сохранить суровое выражение лица, но не преуспел. Улыбка появилась ненадолго, зато была настоящей, и я невольно задержала на ней взгляд. За последние дни я всё чаще замечала, что ему гораздо больше идёт улыбаться, чем смотреть на окружающих с видом судьи, вынужденного терпеть необычайно утомительное заседание.

- Есть ещё одно обстоятельство, - сказал он, возвращаясь к серьёзному тону. - В доме больше нет Томаса, но это не значит, что мы знаем всех, кому платили за сведения. Пока я не выясню, кто руководит этой историей, прошу вас не выходить без сопровождения.

- Вы уже говорили об этом вчера.

- И сегодня повторяю.

- А завтра?

- Если понадобится.

- У вас удивительное упорство, милорд. Его следовало бы направить на что-нибудь менее безнадёжное.

- Например, на что?

- На убеждение меня в том, что вы умеете просить, а не приказывать.

Он медленно подошёл ближе и остановился у края стола.

- Хорошо. Аннабель, окажите мне любезность и не заставляйте меня искать вас по всему Лондону, пока кто-то пытается выяснить, каким способом вас удобнее убить.

Я не ожидала, что он произнесёт это настолько прямо. Шутка, уже готовая сорваться с языка, так и осталась невысказанной.

- Вы умеете выбирать выражения, когда действительно стараетесь, - ответила я тише. - Я не собираюсь подвергать себя ненужному риску. Но и сидеть взаперти не стану.

- Об этом я даже не мечтал, - отозвался он. - У меня ещё сохранилось некоторое представление о возможном.

После обеда Седрик уехал к мировому судье вместе с Беккетом, а я занялась библиотечным каталогом. Молли расположилась за секретером, где ей было удобнее переписывать названия книг, и старательно выводила каждую букву. Дженни принесла из моей спальни коробку с письмами и мелкими счетами, найденными среди вещей прежней хозяйки комнаты. Большая часть оказалась приглашениями, давно утратившими всякую ценность, но я не позволяла ничего выбрасывать, пока сама не просмотрю.

- Миледи, - сказала Дженни, вытаскивая из коробки пожелтевшую карточку, - а эти приглашения тоже нужно сохранить? Они все двухлетней давности.

- Пока да. Никогда не знаешь, когда старый знакомый внезапно окажется полезнее нового.

- Мне казалось, вы раньше не любили хранить письма.

Я подняла глаза. Дженни смутилась, словно сама испугалась сказанного.

- Возможно, я прежде слишком многое выбрасывала, - ответила я. - Теперь пытаюсь исправить эту привычку.

Она кивнула и больше ничего не спросила. Молли, сидевшая у секретера, не подняла головы, но я заметила, что перо её на мгновение остановилось.

Чай подали несколько позже обычного. На этот раз его принёс молодой лакей Уильям, недавно переведённый из столовой, и по тому, с какой осторожностью он держал серебряный поднос, можно было заключить, что история Томаса произвела на прислугу сильное впечатление. Он поставил чайник, молочник и чашки на маленький стол у окна, поклонился и спросил, не понадобится ли ещё что-нибудь.

- Пока нет, Уильям, - ответила я. - Но попросите кухарку оставить нам немного печенья. Мы здесь намерены совершить подвиг и разобрать всю эту переписку.

- Всю, миледи? - удивилась Молли.

- Не пугайтесь. Я сказала «намерены», а не «обязаны». Между этими словами, поверьте, огромная разница.

Когда лакей вышел, Дженни принялась раскладывать бумаги, а я налила себе чай. В комнате пахло воском, переплётной кожей и свежими цветами: утром горничная поставила возле окна белые розы, которые прислала леди Данверс. Я добавила немного молока и уже поднесла чашку к губам, когда уловила другой запах, едва заметный под ароматом чая, но настолько знакомый, что рука моя остановилась сама собой.

Я не сразу поняла, откуда он идёт. Сначала посмотрела на розы, потом на чайник и лишь после этого осторожно приблизила чашку к лицу. Тяжёлый сладковатый запах напоминал лилии, оставленные слишком надолго в душной комнате. Такой же запах я помнила из той ночи, после которой очнулась в этой спальне, в этом доме и в совершенно чужой жизни.

Серебряный флакон, найденный в потайном ящике туалетного столика, пах точно так же.

- Дженни, - произнесла я, стараясь, чтобы голос не выдал моего волнения, - пожалуйста, отойдите от стола. И Молли тоже.

Обе посмотрели на меня.

- Миледи, что случилось? - спросила Дженни.

- Возможно, я ошибаюсь. Но до тех пор, пока мы не убедимся в этом, никто не должен пить чай и трогать поднос.

Я поставила чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул, и этот обыкновенный звук почему-то заставил меня особенно остро почувствовать, насколько близко я только что подошла к опасности.

Молли побледнела.

- Это из-за Томаса?

- Не знаю, - ответила я. - Дженни, пошлите за миссис Хоскинс. Пусть она узнает, кто готовил чай, кто наливал воду и кто нёс поднос из кухни. И немедленно отправьте человека за его светлостью. Скажите, что я прошу его вернуться.

Дженни не стала задавать вопросов. Она поспешно вышла, а Молли осталась у секретера, сжимая в руке перо.

- Вы уверены, миледи? - прошептала она.

- Нет, Молли. Именно поэтому я и хочу, чтобы никто ничего не трогал.

Я отошла к окну и открыла створку. Холодный воздух проник в комнату, шевельнул страницы на столе и немного ослабил сладковатый запах, однако мне всё ещё казалось, что он держится возле самого лица. В прошлой жизни я не раз читала о том, как человеческая память способна обманывать чувства, и сейчас очень хотела, чтобы моя память оказалась ненадёжной. Но я слишком хорошо помнила первое пробуждение, испуганное лицо Дженни и собственную беспомощность, чтобы отмахнуться от подозрения.

Миссис Хоскинс явилась через несколько минут. Я объяснила ей всё, не называя ни одного человека виновным, и попросила не устраивать расспросов при остальных слугах.

- Чай готовили на кухне, миледи, - сказала она. - Но поднос несколько минут стоял в буфетной, пока Уильям относил письма его светлости. Туда заходили разные люди.

- Значит, мы не знаем, кто мог к нему прикоснуться.

- К сожалению, нет.

- Тогда пока ничего не говорите о яде. Скажите только, что я почувствовала себя дурно и попросила не убирать посуду до приезда врача.

Экономка кивнула и вышла, заметно встревоженная. Я осталась ждать, пытаясь занять себя письмами, но дважды прочитала одно и то же приглашение, так и не поняв, куда меня когда-то звали.

Седрик вернулся раньше врача. Я услышала его шаги в коридоре, затем дверь распахнулась, и он вошёл в библиотеку так стремительно, что Дженни, стоявшая возле камина, отступила в сторону. На нём был дорожный плащ, небрежно наброшенный поверх сюртука, а волосы растрепались от ветра.

- Аннабель, что произошло?

- Прежде всего, я жива и вполне здорова, - ответила я. - Говорю это сразу, пока вы не успели обвинить меня в новом нарушении ваших распоряжений.

Он даже не попытался улыбнуться.

- Вы пили чай?

- Нет. Я почувствовала запах прежде, чем сделала глоток.

Седрик подошёл ко мне и остановился так близко, что я увидела, как напряжено его лицо.

- Какой запах?

- Лилий. Такой же, как в ту ночь, когда я едва не умерла.

Он некоторое время молчал. Затем посмотрел на стол с чайным прибором, на открытую створку окна и снова на меня.

- Вы совершенно уверены, что не сделали ни глотка?

- Совершенно. И если вы намерены спросить в третий раз, я предложу вам составить письменный опросник.

- Аннабель.

В его голосе прозвучало нечто такое, что заставило меня отказаться от следующей шутки. Он взял меня за руки и крепко сжал их, не сводя с меня глаз.

- Когда мне сказали, что вас снова пытались отравить, я подумал...

Он замолчал, и я впервые увидела, как трудно ему бывает произнести вслух то, что он чувствует. Я осторожно сжала его пальцы в ответ.

- Но вы вернулись и видите, что со мной ничего не случилось.

- На этот раз, - тихо ответил он.

- На этот раз, - согласилась я. - И я очень хотела бы, чтобы он оказался последним.

Седрик повернулся к Дженни и Молли, которые всё это время стояли у камина.

- Благодарю вас обеих. Прошу дождаться миссис Хоскинс в соседней комнате. До распоряжения врача никто не должен входить сюда и прикасаться к чайному прибору.

Когда девушки вышли, он вновь посмотрел на меня.

- Теперь вы понимаете, почему я просил вас не оставаться без сопровождения?

- Понимаю, что вы были правы насчёт опасности. Но, заметьте, меня едва не отравили в собственной библиотеке, среди книг, в обществе двух горничных и под надзором ваших замечательных новых замков. Боюсь, ваше сопровождение не решает всех проблем.

- Я не утверждал, что решает.

- Тогда давайте хотя бы не будем ссориться из-за того, что я не могу предвидеть каждый шаг человека, который желает моей смерти.

Он медленно выдохнул и опустил голову.

- Я не собираюсь с вами ссориться.

- Это чрезвычайно любезно с вашей стороны. Особенно учитывая, что обычно вам для этого не требуется никакого повода.

Он поднял глаза, и я заметила, как напряжение в его лице немного ослабло.

- Вы неисправимы.

- А вы повторяетесь, милорд. Мы уже обсуждали недостатки друг друга и пришли к выводу, что они многочисленны.

- И всё же, - произнёс он после паузы, - я предпочёл бы иметь возможность обсуждать ваши недостатки ещё много лет.

Я не сразу нашлась с ответом. Он тоже, кажется, понял, что сказал больше, чем собирался, и отвернулся к окну, будто заинтересовался состоянием садовых дорожек.

Врач прибыл через четверть часа. Он осмотрел чашку, попросил сохранить чай и чайник отдельно, но отказался делать выводы по одному запаху. По его словам, отсутствие каких-либо симптомов позволяло надеяться, что я ничего опасного не проглотила, однако определить состав жидкости без дальнейшего исследования было невозможно. Седрик распорядился передать посуду через поверенного человеку, сведущему в химии, а миссис Хоскинс велел записать имена всех, кто входил в буфетную.

Когда врач уехал, за окнами уже начинало темнеть. В библиотеке зажгли свечи, но чайный столик оставили нетронутым, и его присутствие среди привычной мебели действовало мне на нервы сильнее, чем я желала признать.

- Вы сегодня будете ужинать в малой столовой, - объявил Седрик, закрывая за врачом дверь.

- Надеюсь, это приглашение, а не приказ?

- Это сообщение о том, где я намерен ужинать сам. Я подумал, что вы, возможно, согласитесь составить мне компанию.

- В таком случае соглашусь. Хотя и вынуждена заметить, что ваши манеры заметно улучшились после знакомства с угрозой убийства.

- Я всегда отличался безупречными манерами.

- Разумеется. Особенно когда велели мне не выходить из кабинета и угрожали запереть двери.

- Я никогда не угрожал запереть двери.

- Тогда у вас ещё есть возможность окончательно испортить свою репутацию.

Он покачал головой и протянул мне руку. Я вложила в неё пальцы, и мы вышли из библиотеки вместе.

Ужин оказался тихим. Седрик почти не притронулся к вину и несколько раз прерывал разговор, чтобы задать мне вопрос о самочувствии, каждый раз получая ответ, что я чувствую себя превосходно и не нуждаюсь в немедленном составлении завещания. Под конец я пригрозила, что, если он спросит ещё раз, непременно объявлю о головной боли исключительно из чувства противоречия.

Он наконец улыбнулся, но вскоре снова стал серьёзен.

- Есть одна вещь, которую я хотел бы узнать, Аннабель. В тот первый раз вы тоже почувствовали запах лилий?

Я опустила вилку. Отвечать на этот вопрос было опаснее, чем казалось, потому что мне пришлось бы говорить о воспоминании, принадлежавшем не совсем мне. И всё же скрывать его теперь не имело смысла.

- Да. Это последнее, что я помню перед тем, как очнулась после болезни. Запах был очень сильным. А потом ничего.

Седрик долго смотрел на меня.

- Почему вы не рассказали мне раньше?

- Потому что вы не поверили бы. И потому что я сама не понимала, что произошло.

Он не стал спорить, и я была ему за это благодарна. Вместо этого он отложил салфетку и сказал:

- Завтра мы вместе осмотрим ваши старые вещи. Все до единой. Возможно, найдётся что-нибудь, чему вы прежде не придали значения.

Я вспомнила серебряный флакон, спрятанный в туалетном столике, и почувствовала укол стыда. Седрик уже не раз давал мне повод довериться ему, а я продолжала хранить улику при себе, потому что боялась вопросов, на которые пока не могла ответить.

- Есть кое-что, что я должна вам показать, - произнесла я.

- Сейчас?

- Завтра утром. И прежде чем вы начнёте сердиться, я хочу, чтобы вы пообещали хотя бы выслушать меня до конца.

- Я постараюсь.

- Не самое обнадёживающее обещание.

- Зато единственное, которое могу дать совершенно искренне.

После ужина он проводил меня до лестницы. В холле было тихо; только из дальнего коридора доносились приглушённые голоса слуг, а у входной двери стоял новый человек из охраны, присланный Беккетом.

- Спокойной ночи, Аннабель, - сказал Седрик.

- Спокойной ночи, милорд. И, пожалуйста, не приказывайте запирать меня в спальне. Я и без того намерена провести там ночь.

- Я распоряжусь, чтобы у вашей двери дежурили.

- Это совершенно другое дело, - заметила я. - Если уж мне суждено стать пленницей, я предпочитаю, чтобы тюремщик был хорошо одет и умел поддерживать разговор.

- Боюсь, в этом случае вам придётся довольствоваться мной.

Я посмотрела на него. Он произнёс это почти небрежно, но не отвёл взгляда, и мне вдруг стало неловко оттого, что мы стояли так близко, а между нами оставалось столько несказанного.

- Вы слишком дорого обходитесь для подобной должности, - ответила я наконец.

- Я могу позволить себе работать бесплатно.

Он взял мою руку, поднёс к губам и задержал чуть дольше, чем требовала обычная учтивость. Затем отпустил, пожелал мне доброй ночи и направился обратно к кабинету.

Я поднималась по лестнице медленно, прислушиваясь к шагам, которые удалялись по коридору. Ещё несколько недель назад я была уверена, что этот человек желает видеть меня как можно дальше от себя, а теперь он собирался поставить охрану у моей двери и, кажется, действительно готов был провести там ночь, если бы я позволила. Такая перемена не могла не трогать, но я слишком хорошо знала цену доверию, чтобы безоглядно принять её за обещание счастливого будущего.

В спальне Дженни уже приготовила ночную рубашку и зажгла свечи. Когда она вышла, я подошла к туалетному столику, отодвинула маленькую шкатулку и открыла потайной ящичек. Серебряный флакон лежал там же, где я оставила его в первую неделю. Я не стала отвинчивать крышку, лишь взяла его в руку и некоторое время смотрела на потускневшую поверхность.

Завтра Седрик увидит его. А затем, возможно, мне придётся рассказать и о том, почему я так хорошо помню чужую смерть и так мало знаю о собственной жизни в этом доме.

Я положила флакон обратно, закрыла ящик и подошла к окну. В саду горел фонарь, возле калитки дежурил человек Беккета, и в этом простом зрелище было нечто успокаивающее. Но где-то за оградой оставалась женщина, которая знала о нас достаточно, чтобы снова попытаться меня убить, и я не сомневалась, что сегодняшняя неудача её не остановит.

Я задвинула шторы и позвонила Дженни. Впервые за долгое время мне хотелось, чтобы утро наступило скорее, хотя я прекрасно понимала, что оно принесёт новые вопросы, а вместе с ними, вероятно, и новые неприятности. По крайней мере, теперь мне было с кем их обсуждать, и это обстоятельство я пока не решалась назвать счастьем, но уже не могла считать простой удачей.