Глава 16

Утром я проснулась раньше Дженни и некоторое время лежала, прислушиваясь к звукам за дверью. По коридору прошли двое слуг, кто-то негромко отдал распоряжение, затем снова стало тихо. Вчера, засыпая, я была уверена, что после пережитого буду вздрагивать от каждого шороха, но теперь испытывала главным образом раздражение. Мне решительно не нравилось, что неизвестная женщина получила возможность распоряжаться моим временем, испортила хороший чай и заставила Седрика смотреть на меня так, словно я могла исчезнуть, стоило ему отвернуться.

Я потянулась за шнуром звонка, но передумала и встала сама. На туалетном столике, рядом с гребнями и баночками крема, стояла маленькая шкатулка, которую я вчера вечером придвинула к самому краю. В потайном ящике под ней лежал серебряный флакон. Я не открывала его с тех пор, как впервые обнаружила, и всё же отчётливо помнила приторный аромат, который тогда поднялся из горлышка. Лилии. Убийца мог пользоваться любыми духами, мог нарочно оставить этот запах в моей памяти, а мог вовсе не иметь к флакону отношения. Последняя возможность мне особенно не нравилась: она означала, что я уже готова видеть доказательства там, где пока существовали только совпадения.

Когда Дженни вошла с горячей водой, я стояла перед зеркалом, пытаясь справиться с лентой на халате.

- Миледи, вы уже встали? - удивилась она. - Его светлость просил, чтобы вас не будили до девяти.

- Как предусмотрительно. А если бы я проснулась в восемь, мне следовало бы снова лечь и притвориться спящей?

- Я полагаю, его светлость хотел, чтобы вы отдохнули.

- В таком случае передайте ему, что я отдыхала с большим усердием, пока не проснулась. И помогите мне выбрать платье, в котором удобно проводить расследование.

Дженни уже привыкла к подобным просьбам и лишь спросила, не подойдёт ли тёмно-зелёное платье с узкими рукавами. Я согласилась. Пока она застёгивала пуговицы, я осторожно завела разговор о туалетном ларце из розового дерева, стоявшем в гардеробной.

- Вы не помните, Дженни, давно ли он у меня?

- С тех пор, как вы приехали в этот дом, миледи. Его доставили вместе с другими вещами из вашего прежнего дома.

- А кто-нибудь его чинил?

- Нет. Хотя одна петля давно расшаталась. Помню, мистер Хейл предлагал позвать мастера, но вы рассердились и велели никому не прикасаться к ларцу.

Я посмотрела на отражение Дженни. Она говорила об этом без осуждения, как о привычной странности хозяйки, и мне вновь стало неловко за женщину, чьё место я занимала. Судя по всему, прежняя Аннабелль охраняла свои вещи с таким рвением, что прислуга давно перестала удивляться её вспышкам гнева.

- Тогда сегодня мы всё-таки им займёмся, - решила я. - Но сначала мне нужно увидеть его светлость.

Седрик уже завтракал в малой столовой. Перед ним лежали раскрытая газета и два письма; кофе почти остыл, а хлеб на тарелке остался нетронутым. При моём появлении он встал, отложил газету и оглядел меня с внимательностью, которую ещё недавно я сочла бы оскорбительной.

- Как вы себя чувствуете?

- Доброе утро, милорд. Я спала прекрасно, благодарю вас. А вы?

- Аннабель.

- Если вы спрашиваете о чае, то уверяю вас, за ночь я не выпила ни капли. Дженни может подтвердить, что я вела себя безукоризненно.

Он подвинул мне стул и дождался, пока я сяду.

- Врач просил сообщить ему, если у вас появятся слабость или головокружение.

- Ничего подобного нет. Зато у меня появился план на утро, и я надеюсь, что он не потребует медицинского вмешательства.

- Сомневаюсь, что ваши планы когда-либо бывают столь безобидны.

- Вы несправедливы. Я собираюсь всего лишь показать вам одну вещь.

Седрик отложил письмо.

- Какую?

- Ту, которую должна была показать давно. Я нашла её вскоре после болезни, но тогда не понимала, что именно держу в руках.

Я старалась говорить спокойно, хотя знала, что следующее признание непременно вызовет вопросы. Впрочем, Седрик не стал требовать немедленного объяснения. Он лишь посмотрел на меня чуть внимательнее и спросил:

- Она имеет отношение к вчерашнему чаю?

- Возможно. Именно это я и хочу выяснить.

- Хорошо. После завтрака мы пойдём к вам. Но сначала вы съедите хотя бы половину того, что вам принесли.

- Это условие?

- Это просьба, - ответил он с таким безупречно учтивым выражением лица, что я невольно рассмеялась.

- Ваши успехи поразительны. Ещё немного, и я начну считать вас приятным собеседником.

- Постараюсь не дать вам повода для столь опрометчивого вывода.

Мы позавтракали почти мирно. Он рассказал, что Беккету удалось установить адрес, по которому Гарриет Уэллс снимала комнату, но хозяйка дома уверяла, будто её постоялица выехала ещё до задержания Томаса. Ни сундука, ни одежды, ни писем там не осталось. Седрик не скрывал раздражения: он терпеть не мог людей, которые умели исчезать прежде, чем им задавали необходимые вопросы.

- А Томас? - спросила я.

- Продолжает утверждать, что не знал о покушении. Говорит, его нанимали следить за письмами и посетителями, а о чае он ничего не слышал.

- Возможно, на этот раз он говорит правду.

- Вы готовы ему поверить?

- Нет. Но если мы будем считать его виновным во всём подряд, настоящему виновнику станет гораздо удобнее. Томас мог быть только одним из тех, кому платили.

Седрик некоторое время размешивал кофе, хотя сахар в чашку не положил.

- Я попросил Беккета проверить прислугу, работавшую в доме ещё до вашего замужества. Особенно тех, кто впоследствии перешёл к леди Вудвилл.

- Вы подозреваете Элинор?

- Я подозреваю всякого, кто мог знать о поддельных документах и о наших попытках их проверить. Пока это не обвинение.

Он произнёс последние слова с такой осторожностью, что я поняла: имя Элинор причиняло ему неудобство не только как возможная улика. Он давно знал её, доверял ей в годы, когда не доверял почти никому, и теперь вынужден был допускать мысль, что именно она могла стоять за происходящим. Я не стала торопить его с выводами.

После завтрака мы поднялись в мою гостиную. Дженни принесла шкатулку и по моей просьбе вышла, предупредив, что будет в соседней комнате. Седрик остановился у окна, а я открыла потайной ящик и достала серебряный флакон, украшенный крошечными листьями вокруг крышки.

- Вот, - сказала я. - Он лежал здесь, когда я впервые стала разбирать свои вещи.

Седрик взял флакон за горлышко и повертел в пальцах.

- Я никогда его не видел.

- Мне тоже не удалось вспомнить, откуда он взялся. Тогда я решила, что это просто духи. Но запах оказался неприятным, и я убрала его обратно.

Он посмотрел на меня поверх флакона.

- Почему вы не сказали об этом вчера?

- Вчера я вспомнила о нём только вечером. И, если быть совершенно откровенной, не знала, как объяснить, почему хранила его столько времени.

- Попробуйте объяснить сейчас.

Я села в кресло возле камина и сложила руки на коленях. В этом вопросе было столько справедливости, что отшутиться не получалось.

- Когда я очнулась после болезни, я почти ничего не понимала. Вы были уверены, что я что-то скрываю, ваши родственники ждали от меня новых неприятностей, а слуги боялись лишний раз заговорить. Мне казалось разумнее сначала разобраться самой, прежде чем показывать кому-либо странные находки.

- В том числе мне.

- Особенно вам, - призналась я. - Вы тогда не производили впечатления человека, который спокойно выслушивает объяснения.

Он опустил взгляд на флакон, и я приготовилась к вспышке раздражения. Однако Седрик лишь поставил находку на стол.

- Справедливое замечание, - сказал он наконец. - Мне оно не нравится, но оспаривать его я не стану.

- Вы меня удивляете, милорд.

- Не привыкайте.

Он позвонил и распорядился, чтобы флакон доставили доктору Фенвику вместе с запиской. Содержимое следовало сравнить с тем, что осталось во вчерашней чашке, а сам предмет сохранить в неприкосновенности. Я спросила, сможет ли врач определить, действительно ли в обеих жидкостях содержалось одно и то же вещество.

- Он обещал привлечь аптекаря, которому доверяет, - ответил Седрик. - Но вчера прямо сказал, что одного запаха недостаточно для вывода. Я предпочту получить осторожный ответ, а не уверенную догадку.

- В таком случае мы впервые за утро совершенно согласны.

- Запомните этот день. Полагаю, подобное случается нечасто.

Я собиралась ответить, но взгляд мой упал на ларец из розового дерева, который Дженни оставила на комоде. На его крышке красовалась золотая монограмма, а в нижнем углу была едва заметна трещина. Я вспомнила слова горничной о расшатанной петле.

- Седрик, прежде чем вы уйдёте, посмотрите, пожалуйста, на это.

Он приблизился. Я открыла ларец. Внутри лежали коробочки с пудрой, старые шпильки, несколько ленточек и маленькие ножницы. На первый взгляд ничего необычного. Но когда я подняла крышку до упора, она заметно наклонилась влево.

- Дженни говорит, что я никому не позволяла чинить петлю, - объяснила я. - И меня удивляет, что крышка такая тяжёлая. Здесь почти нет украшений, а она весит больше самого ларца.

- Возможно, дерево толще, чем кажется.

- Возможно. Но тогда почему обивка отходит именно возле петли?

Седрик наклонился, осторожно коснулся края зелёного шёлка и нахмурился. Под тканью прощупывалась узкая деревянная планка, закреплённая не гвоздями, а чем-то вроде крошечного поворотного крючка.

- Нож для писем, - попросил он.

Я подала его с торжеством человека, чьи подозрения только что получили поддержку. Седрик приподнял планку, и под ней обнаружилась неглубокая полость. Внутри лежал свёрток, перевязанный выцветшей голубой лентой, и небольшая тетрадь в тёмной кожаной обложке.

Несколько мгновений мы оба молчали.

- Признаюсь, - произнёс наконец Седрик, - теперь я гораздо меньше склонен считать ваше любопытство недостатком.

- Не спешите с выводами. Вы ещё не видели, сколько беспорядка я способна устроить ради ответа на один вопрос.

Он извлёк свёрток и положил его на стол. Я потянулась за тетрадью, но вдруг почувствовала такое волнение, что пришлось остановиться. Всё это время прежняя хозяйка тела представлялась мне женщиной, оставившей после себя множество долгов, обид и неудобных воспоминаний. А теперь передо мной лежало то, что она намеренно спрятала от чужих глаз.

На первой странице неровным, уверенным почерком было написано: «Если со мной что-нибудь случится, не верьте, будто я ничего не замечала».

Я прочла эти слова вслух. Седрик подошёл ближе, однако не взял тетрадь.

- Продолжайте, - сказал он.

- Здесь может быть что-то личное.

- Тогда я подожду, пока вы решите, чем хотите поделиться.

Я взглянула на него с удивлением. Ещё недавно он непременно потребовал бы прочесть каждую строчку немедленно, ссылаясь на опасность и собственное право знать всё, что происходит в его доме. Сейчас он стоял рядом и предоставлял выбор мне, и именно поэтому я не захотела ничего скрывать.

Мы перенесли бумаги в библиотеку. Седрик попросил, чтобы нас не беспокоили до обеда, а я расположилась за большим столом и стала читать. Первые страницы оказались настолько личными, что мне хотелось закрыть тетрадь. Прежняя Аннабелль жаловалась на скуку, на леди Кавендиш, которая находила недостаток в каждом её платье, на холодность мужа и на собственное бессилие заставить его хотя бы раз поговорить с ней без раздражения. Иногда записи были злые и несправедливые, иногда смешные, а порой такие несчастные, что я испытывала стыд за лёгкость, с какой прежде осуждала эту женщину.

«Я купила новый веер, - прочла я в одной из записей. - Он стоил слишком дорого, и я знала это, когда платила. Но Седрик даже не посмотрел на него. Мортимер сказал, что вещь великолепная, и я смеялась громче, чем следовало. Мне отвратительно, что я способна радоваться вниманию человека, которого сама не уважаю».

Я не подняла глаз. Седрик сидел напротив и рассматривал конверты, но по тому, как неподвижно он держал один из них, я поняла, что он слышал каждое слово.

- Вы не обязаны читать это мне, - произнёс он.

- Знаю. Но мне кажется, мы оба слишком долго судили о прошлом по чужим рассказам.

Он ничего не ответил, и я продолжила.

В середине тетради записи изменились. Между упоминаниями о приёмах и новых платьях появилось имя миссис Мерсер, бывшей экономки сэра Чарльза Вудвилла, покойного мужа Элинор. Она дважды пыталась добиться встречи с Седриком, но её не приняли. Тогда она обратилась к герцогине, сообщив, что смерть сэра Чарльза показалась ей подозрительной. Его лечащий врач, доктор Роули, предупреждал об опасности лекарств, которые кто-то приносил больному без его ведома. После похорон часть бумаг сэра Чарльза исчезла, а сама миссис Мерсер лишилась места.

Я вынула из свёртка первое письмо. Бумага пожелтела на сгибах, но почерк оставался разборчивым. Доктор Роули просил сэра Чарльза прекратить приём неизвестной настойки и настоятельно рекомендовал не принимать ничего, что не было приготовлено по его собственному назначению. Во втором письме сэр Чарльз обращался к поверенному с просьбой подготовить изменения в завещании: он обнаружил недостачу в счетах поместья и собирался ограничить доступ супруги к некоторым средствам до выяснения обстоятельств.

- Дата, - сказал Седрик, протягивая руку.

Я передала ему листок. Он прочёл его, затем поднялся и подошёл к шкафу с бумагами, где хранил старые приглашения и семейную переписку.

- Сэр Чарльз умер через шесть дней после этого письма, - произнёс он. - Я помню, потому что на следующей неделе мы должны были встретиться в Лондоне.

- Вы знали, что он собирался менять завещание?

- Нет. Элинор говорила, что он болел уже несколько месяцев и последние дни почти не вставал. Я не видел причин сомневаться в её словах.

Он произнёс имя Элинор ровно, но мне показалось, что ему стоило усилий не добавить ничего больше. Я не стала подсказывать вывод, к которому он должен был прийти сам.

- Письмо врача не доказывает убийства, - заметила я. - И письмо о завещании тоже. Но они объясняют, почему миссис Мерсер тревожилась.

- И почему её могли уволить, - добавил Седрик.

Мы вернулись к тетради. Прежняя Аннабелль, судя по записям, не сразу поверила экономке. Она отправила ей деньги на дорогу, договорилась о встрече и только после разговора начала собирать сведения. Одна из служанок сэра Чарльза видела женщину в тёмном плаще, которая дважды приносила в дом лекарства. Впоследствии та же женщина появилась в Лондоне под именем Гарриет Уэллс. Описание было кратким: высокая, со светлыми ресницами и небольшим шрамом возле подбородка.

- Гарриет, - произнесла я. - Та самая, что получала копии ювелирных счетов и платила Томасу.

- Или женщина, пользовавшаяся тем же именем, - поправил Седрик. - Но совпадение заслуживает проверки.

- Как вы думаете, почему Аннабелль не пришла к вам сразу?

Он посмотрел на меня, и я поспешно добавила:

- Почему я тогда не пришла к вам с этими письмами? Мне трудно восстановить все обстоятельства после болезни, но, судя по записям, я собиралась это сделать.

Вопрос был неуклюжим, и я сама услышала, насколько странно он прозвучал. Седрик, однако, ответил не сразу, словно его занимала не форма моих слов, а то, что стояло за ними.

- Вероятно, потому, что я дал вам слишком мало причин рассчитывать на моё внимание, - сказал он наконец. - Если бы вы пришли ко мне с обвинением против Элинор, я, скорее всего, решил бы, что это очередная ссора.

- Вы не можете знать наверняка.

- Могу предположить достаточно уверенно. Я привык ожидать от вас худшего и перестал замечать всё остальное.

Я хотела возразить, но не нашла подходящих слов. Вместо этого вернулась к последним страницам. Там почерк становился торопливее, строки нередко обрывались, а некоторые слова были подчёркнуты так сильно, что перо почти прорвало бумагу.

«Элинор знает о письмах, - прочла я. - Она сказала, что мне следует забыть всё, если я не хочу окончательно разрушить собственный брак. Сегодня неизвестный человек передал мне маленький флакон и записку: будто бы внутри находится доказательство. Я не должна была брать его. Завтра покажу Седрику письма, даже если он откажется слушать».

На этом записи заканчивались.

Я закрыла тетрадь. Несколько минут мы сидели молча, и я слышала только потрескивание поленьев в камине и далёкий шум экипажа на улице.

- Значит, флакон был здесь ещё до болезни, - произнёс Седрик. - И кто-то убедил вас, что в нём находится доказательство.

- Возможно, тот же человек, который хотел, чтобы я открыла его, - ответила я. - Но мы не знаем, было ли опасным само содержимое или яд попал ко мне другим способом.

- Не знаем, - согласился он. - И не станем выдавать догадки за доказательства.

Он встал, собрал письма и аккуратно положил их обратно в свёрток. Я заметила, что пальцы у него слегка дрожали, хотя лицо оставалось спокойным.

- Я должен найти миссис Мерсер, - сказал он. - И доктора Роули, если он ещё жив и согласится говорить. Беккет установит, где хранятся бумаги сэра Чарльза. Возможно, потребуется вновь поднять вопрос о причинах его смерти.

- А Элинор?

Седрик остановился у стола.

- Пока она ничего не должна знать об этих письмах. Если она невиновна, мы избавим её от несправедливого подозрения. Если виновна, преждевременный разговор даст ей время уничтожить то, что осталось.

Я кивнула. Такой ответ нравился мне гораздо больше, чем громкое обвинение, произнесённое без достаточных оснований.

Вскоре пришёл Беккет. Седрик передал ему копии двух писем и подробные поручения, а я попросила проверить не только адрес Гарриет, но и её возможную связь с домом Вудвиллов. Поверенный выслушал нас без единого замечания и лишь в конце спросил, следует ли известить леди Кавендиш.

- Пока нет, - одновременно ответили мы с Седриком.

Беккет перевёл взгляд с одного на другого.

- Рад видеть, что ваши светлости пришли к единому мнению, - сказал он.

- Это временное явление, - предупредила я. - Не советую вам к нему привыкать.

Когда дверь за поверенным закрылась, Седрик впервые за несколько часов улыбнулся. Улыбка быстро исчезла, но мне стало легче от одного её появления.

Обед мы пропустили, довольствуясь хлебом, сыром и фруктами, которые миссис Хоскинс велела принести в библиотеку. Я вновь перечитывала тетрадь, теперь уже не столько в поисках улик, сколько пытаясь понять прежнюю Аннабелль. Она была тщеславной, обидчивой, способной на мелкую жестокость, но вовсе не такой пустой, какой её привыкли считать. Она заметила то, мимо чего прошли другие, и, хотя боялась, продолжала искать ответы. Мне было жаль, что я никогда не смогу спросить у неё, чего она хотела больше: спасти себя или добиться справедливости для умершего человека.

Седрик вернулся к столу с чашкой кофе и заметил, что я уже долго смотрю на одну страницу.

- Вы устали.

- Немного. Но я не хочу откладывать всё до завтра.

- Мы уже сделали достаточно на сегодня. Остальное потребует не вашего упорства, а времени и людей, которые умеют разыскивать свидетелей.

- Неужели вы признаёте, что иногда расследование можно вести без вашего непосредственного участия?

- Лишь при условии, что вы признаете то же самое.

- Несправедливое условие, милорд. Я рассчитывала, что вы окажетесь благороднее.

Он поставил кофе рядом с моими бумагами, но затем неожиданно взял тетрадь и закрыл её.

- Аннабель, взгляните на меня.

Я подняла голову. В его лице больше не было привычного раздражения; он выглядел усталым и, пожалуй, старше, чем утром.

- Я не могу изменить того, как обращался с вами прежде, - произнёс он. - И не стану просить вас забыть всё только потому, что теперь мне неприятно об этом вспоминать. Но я хочу, чтобы вы знали: если вы придёте ко мне с чем-то важным, я выслушаю. Даже если сначала мне покажется, что вы ошибаетесь.

Мне захотелось ответить шуткой, потому что серьёзность его слов пугала сильнее привычных споров. Но он смотрел на меня так прямо, что я не смогла.

- Я постараюсь поверить вам, - сказала я.

- Полагаю, большего я пока не заслужил.

Он отпустил тетрадь и отошёл к камину. Я смотрела на его спину и думала о том, что он только что пообещал доверять женщине, которой когда-то не доверял ни в чём. И что это обещание было обращено ко мне, хотя он ещё не знал самой главной правды.

- Седрик, - окликнула я.

Он обернулся. Я редко называла его по имени без насмешки или раздражения, и он, кажется, тоже это заметил.

- Да?

- Есть кое-что ещё. Не о письмах и не о Гарриет. Обо мне.

Он не подошёл ближе и не стал задавать вопросов. Просто дождался, пока я соберусь с мыслями.

Я уже почти произнесла первые слова, когда в дверь постучали. На пороге появился Уильям с запиской от доктора Фенвика. Седрик взял её, быстро прочёл и нахмурился.

- Аптекарь не берётся назвать вещество без дальнейшей проверки, - сообщил он. - Но доктор считает, что вчерашний чай нельзя было пить. И просит сохранить флакон запечатанным, пока не завершит сравнение.

Я ощутила неприятный холод под рёбрами. До сих пор существовала возможность, что меня напугали обычные духи или собственная память. Теперь надежда на ошибку стала значительно слабее.

Седрик отложил записку.

- Вы хотели мне что-то сказать?

Я посмотрела на него, на тетрадь с чужим почерком, на письма, которые прежняя Аннабелль спрятала перед смертью. Мне хотелось рассказать всё немедленно, но я понимала, что подобный разговор нельзя начинать между поручениями поверенному и сообщением врача, когда за дверью то и дело появляются слуги.

- Да, - ответила я. - И я расскажу. Только не здесь и не сейчас, когда нас могут прервать в любую минуту. Мне нужно, чтобы вы выслушали меня до конца, даже если сначала решите, что я говорю совершенно невозможные вещи.

Седрик несколько секунд смотрел на меня.

- Вы действительно полагаете, что после последних недель способны удивить меня настолько сильно?

- Боюсь, милорд, у меня ещё остались таланты, о которых вы не подозреваете.

На этот раз он улыбнулся, хотя в глазах его сохранялась тревога.

- Тогда после ужина мы поговорим. Я распоряжусь, чтобы нам никто не мешал.

Он протянул мне руку, помог подняться из кресла и задержал мои пальцы в своей ладони. Я не стала отнимать их сразу. Мне было страшно не потому, что он мог не поверить, а потому, что он уже начинал мне верить, и теперь я собиралась подвергнуть это доверие самому трудному испытанию.

Вечером мне предстояло рассказать герцогу Хартфорду, что его жена умерла, а женщина, которая стоит перед ним, помнит совсем другую жизнь. И впервые с тех пор, как я оказалась в этом доме, я боялась не его гнева, а возможности увидеть в его глазах прежнюю холодность.